smehov smehow
Главная Друзья Форум
   
Биография
Спектакли
Кинофильмы
Телевидение
Диски
Концерты
Режиссер
Статьи
Инсценировки
Книги
Статьи
Телевидение
Кинофильмы
Спектакли
Фотобиография

Передача: «Дифирамб»

Радиостанция "ЭХО МОСКВЫ" (06.06.2010г.)

В гостях: Вениамин Смехов.
Ведущая: Ксения Ларина.

Памяти поэта Андрея Вознесенского

К. ЛАРИНА: 14 часов 8 минут, продолжается наш эфир. Сегодня программа «Дифирамб» вот плавно от Пушкина переходит к другому поэту, которого мы лишились на прошедшей неделе. И вот буквально на днях состоялось прощание с Андреем Вознесенским. Сегодня мы решили вспомнить Андрея Андреевича вместе с моим гостем – замечательным актёром Вениамином Борисовичем Смеховым. Здрасте, Вениамин Борисович, приветствую вас.

В. СМЕХОВ: Здрасте, дорогая, замечательная Ксюша.

К. ЛАРИНА: Я думаю, что будет правильно, если мы начнём нашу сегодняшнюю встречу с голоса Андрея Вознесенского. Послушаем стихотворение в его исполнении авторском, а потом начнём наш разговор.

Достигли ли почестей постных,
рука ли гашетку нажала -
в любое мгновенье не поздно,
начните сначала!

«Двенадцать» часы ваши пробили,
но новые есть обороты.
ваш поезд расшибся. Попробуйте
летать самолетом!

Вы к морю выходите запросто,
спине вашей зябко и плоско,
как будто отхвачено заступом
и брошено к берегу пошлое.

Не те вы учили алфавиты,
не те вас кимвалы манили,
иными их быть не заставите -
ищите иные!

Так Пушкин порвал бы, услышав,
что не ядовиты анчары,
великое четверостишье
и начал сначала!

Начните с бесславья, с безденежья.
Злорадствует пусть и ревнует
былая твоя и нездешняя -
ищите иную.

А прежняя будет товарищем.
Не ссорьтесь. Она вам родная.
Безумие с ней расставаться,
однако
вы прошлой любви не гоните,
вы с ней поступите гуманно -
как лошадь, ее пристрелите.
Не выжить. Не надо обмана.

К. ЛАРИНА: Андрей Вознесенский. И напомню, что сегодня в студии Вениамин Смехов. У нас идёт трансляция в интернете, поэтому, если вы хотите посмотреть на замечательного артиста, то милости просим на наш сайт, там вот как раз мы находимся в прямом эфире. Напомню также номер смс: +7-985-970-45-45, можно присылать свои вопросы Вениамину Смехову. Но тут надо всё-таки учитывать контекст, поскольку, как я понимаю, Андрей Вознесенский – это особое имя и для личной биографии Вениамина Смехова и для истории Театра на Таганке. Потому что я вспоминаю, как вы писали в своей книжке «Театр моей памяти», по-моему, называется, о том, что с «Антимиров» по сути началась ваша совсем другая жизнь актёрская. Что, да, действительно такой переломный был момент?

В. СМЕХОВ: У меня есть сомнение: исповедоваться по своему поводу…

К. ЛАРИНА: Ну, это важно.

В. СМЕХОВ: …потому что Вознесенский обнимает своим влиянием, вниманием и необычайностью большое количество, может быть, гораздо более достойных, чем я, людей. Или всех, кто попал под эту, в эту инфицированную зону. Вот эта зона началась в Театре на Таганке, началась с того, что Юрий Петрович Любимов заявил просто чуть ли не с пелёнок нашего репертуара, да, «Добрый человек из Сезуана». Начали работать над спектаклем «Десять дней, которые потрясли мир». И уже появилась идея сделать Вознесенского, и тут же страх, что запретят, что конная милиция, что будет что-то такое, что в результате кончится… в результате закончится Таганка. И начались репетиции по углам Таганки, и вот это, конечно, время незабываемое, потому что мы не знали своей судьбы, никто не знает своей судьбы. Знали только, что это оглушительный успех «Доброго человека», а что будет дальше там, даже почтенные артисты говорили, там, ну: «Пять криков, шесть хрипов, шесть гитар – это не актёрство, это Любимов, который за неимением Мейерхольда, там». Мало ли чего плели. Всё, что будет потом Таганкой, той самой Таганкой, которая вошла уже, наверное, в мировые антологии театральные, это всё началось с Брехта. Потом такая просторная, роскошная мастерская Любимовского театрального безрассудства – это «Десять дней, которые потрясли мир», которые относились к революции духа, а не к октябрьской, что очень хорошо поняли начальники и пытались и это запретить. Цитаты из Ленина выбирались такие, что им было не очень приятно. А следующий номер – это Андрей Вознесенский. И мы…

К. ЛАРИНА: 65-й год, да?

В. СМЕХОВ: Это конец 64-го, когда мы начали репетировать по углам, и Любимов настойчиво нас требовал следовать запятым. Кто-то его этому научил, это было неправильно. Мы следовали запятым и паузам в речах наших поэтов. А они Таганку почему-то стали предпочитать с самого рождения театра. И вот, незабываемо! То, как они держат паузы, то, как они монотонны – это уже любимый текст Анны Андреевны Ахматовой, что стихи спасает монотон. Это музыка, это не проза. И, вот, следом шёл спектакль «Павшие живые», и в недрах всей этой гущи наших поэтических забот и вдохновений Юрия Петровича и его молодой команды были, конечно, голоса поэтов, от которых мы заражались этой необходимостью. Первый поэт, первый звук, первая любовь – это был, конечно, Андрей.

К. ЛАРИНА: А он, кстати, принимал же участи в спектакле, в «Антимирах»

В. СМЕХОВ: Да. Вообще, началось это всё не с этого. Его бы запретили спектакль, поэтому схитрили, придумали. Опекунов было много, это и Академия наук, Дубна, ядерщики и Пётр Леонидович Капица, и Флёров Георгий Николаевич, и т. д. Это всё были люди, уже поражённые, так сказать, интересом, мягко говоря, или любовью к Андрею. В это же время началась эпоха «Озы». Т. е. он сочинил эту небывалую поэму, всю, значит, перевернувшую какое-то там ретроградское или рутинное, значит, отношение к поэзии. Посвящено было Зое Богуславской.

К. ЛАРИНА: Это то, что вы сделали с Высоцким?

В. СМЕХОВ: И то, что мы делали в спектакле, это сначала называлось «Поэт и театр». Это вечер в защиту, в Фонд мира. На эту удочку, конечно, попалось начальство. Отменить не могло, конной милиции не было, но было очень много народу. И это было второе… 20-е января 1965 года. Это рождение поэтического театра Любимова. Потом уже были замечательные спектакли Юрия Петровича – о Пушкине, о Маяковском, о погибших поэтах. Но, всё-таки это был первенец. И 20-го января, дрожа как цуцики, мы появились на сцене. Сначала Любимов объяснил, что великая драматургия это была драматургия поэта. И в России Островский, Пушкин, Грибоедов – поэты, а теперь сцена заговорила языком презренной прозы. Замечательно говорил Юрий Петрович! Потом Андрей что-то говорил, и, я помню, Андрей сказал: «Поэзия идёт на сцене, а боком прокрадывается Витя Боков». Там в это время шёл поэт Боков. И вот там всё – Марлен Хуциев, Женя Евтушенко, Эрнст Неизвестный – какие были гости! Беллочка Ахмадулина, «Жми, Белка, божественный кореш!» И, кстати, это стихотворение – это зеркальное стихотворение Пастернаковского: «Нас мало, нас, может быть, четверо». А заканчивается: «Нас мало, а ты – божество, и всё-таки нас большинство!» Вот! Это, это сейчас воспринимается как всегда после физического ухода поэта, это сразу возносится к облакам. Ну, для тех, кто, конечно, чуток и внимателен. Короче, «Антимиры» произошли после этого вечера «Фонд мира». Любимов, потрясающий борец за собственный язык театра, поэтическое представление сделал новым жанром. Потом были поставлены «Зримая песня» у Товстоногова, потом в Польше я видел, как вслед за «Антимирами» вырастает спектакль, посвящённый Окуджаве и Есенину. Ну, в общем, было много всего, и сегодня это нормальный язык сцены, когда говорят языком поэзии. А у нас были и танцы. И какие! Это были же из Большого театра…

К. ЛАРИНА: Вот в этом спектакле?

В. СМЕХОВ: В этом спектакле. Ставили рок-н-ролл, мы танцевали, значит, с ребятами. И пантомима, куда в дни болезни великой пантомимистки Аиды Черновой на её место встала Алла Демидова. И вдруг это был вечер, когда Алла в этом…

К. ЛАРИНА: В чёрном трико?

В. СМЕХОВ: В чёрном трико. Рядом стояла Ленка Корнилова, которая шептала: «Какая модная фигура!» И всё, всё такая, знаете, недавно ушёл из жизни мой любимый однокурсник, гениальный человек просто, и артист чудесный – Юра Авшаров, педагог Щукинского училища. Я помню, когда он посмотрел спектакль, он говорит: « Это драматургия, здесь есть главный герой». Я говорю: «Кто?» Говорит: «Дружба! То, как вы сидели на сцене, слушали каждого выходящего на эту белую роскошную…» Белый этот какой-то параллелепипед из спектакля «Герой нашего времени». Всё было заёмное! И костюмы из «Доброго человека», и это всё на один раз. А потом оказалось – более 800 раз прошёл спектакль.

К. ЛАРИНА: 15 лет шёл, да?

В. СМЕХОВ: Из них я сыграл 700, за что меня наказывали стихами, издевательствами мои актёры.

К. ЛАРИНА: А вот слушайте, а сам Вознесенский-то, он же, наверное, не все 15 лет выходил на сцену в этом спектакле? Какое-то время он участвовал, да?

В. СМЕХОВ: Нет, Ксюш. Он выходил только на спектакле «Поэт и театр», только один раз, а потом по приезде. Скажем, во Флоренции наводнение, и он со свежим стихом и с выпученными от изумления глазами, как стиляги, хиппи спасали Уффицы, великий музей, написал потрясающее стихотворение и нас всех, значит вот, так вот возбудил. Вышел на сцену в конце и прочёл только что написанное. Когда он появлялся, мы его выводили на сцену, естественно, он сам с удовольствием это делал. И это был большой роман, конечно. Роман с Вознесенским. Думаю, что он воспитывал нас, и как бы пополнял наши фонды интеллектуального и формального подхода к искусству, возрождал то, что было в сталинское время уничтожено, эту гениальную эпоху русского авангарда. А это для него было, конечно, как ни для какого поэта, вот. И Андрей выходил нечасто, в основном на юбилейные спектакли. Говорю смело, потому что собираюсь тут же похвастаться, Ксюш. Когда был 200-й спектакль, после юбилея мы оказались, конечно, в ресторане. Андрей был щедр как никто! И уж накормил-напоил всех антимировцев во главе с Юрием Петровичем, который не очень-то расщедривался на банкеты. А тут, значит, это, и мы вышли на улицу, за углом такси. Мы стоим, моя первая жена, Алла, и мы стоим с афишей, я говорю: «Андрей, ну, у тебя ещё остались силы на поэтические шедевры?» Он говорит: «Запросто». И написал: «Вене и Алле не на бениале, а на стоянке такси – мерси». Прошла эпоха, и у него дома мы снимаем с моей Галкой «Театр моей памяти». Перерыв. Я смотрю – афиша, «Антимиры», мы об этом говорим в передаче «Театр моей памяти». А он говорит: «Я тебе какие-то стихи писал». Я говорю: «Да, ты вот такие написал мне, а самое интересное – ты мне написал вот это вот, мне очень нравится, «Вене и Алле». Он посмотрел на Галку, и говорит: «Я переписываю эти стихи: Вене и Гале, не на бениале». Говорит: «Ты хорошо женишься для поэтов». Вот. А на трёхсотом он вышел на сцену, конечно, это был бум. Что вы, вообще, это, Ксюша, зря вы меня сюда пустили, я буду долго говорить. Физики, вообще, умнейшие люди, торчали так на спектакле, смотрели по стольку раз. Воспитывались МИФИсты, физтехи, МГУшники, МАИшники. Держали оборону, чтобы, значит, первыми прорваться. И смотрели по 100-200 раз, и знали, как мы с Высоцким в «Озе» – самый большой был эпизод, где мы вдвоём. Я под Вознесенского, Володя под циника «а нафига всё это», значит, исполнялось. Это был замечательный и справедливый успех. А, значит, потом мы получали письма, где нам рассказывали, когда мы вот эту интонацию так, а эту этак. Как за музыкальным инструментом следили за «Антимирами» совсем неглупые люди.

К. ЛАРИНА: Когда, простите, появилась его знаменитая надпись на стене кабинета Любимова: «Все богини как поганки перед бабами с Таганки»? Это же Вознесенского автограф, да?

В. СМЕХОВ: Да, идея, не знаю, кто её принёс, может быть, кто-то из друзей, типа вот Владимира Яковлевича Лакшина, который был в гримёрной у Серёжи Юрского и Олега Басилашвили, где первыми освоили эту премудрость. И Юрий Петрович, а может, Андрюша сам взял и расписался так, что места другим уже не оставалось. Самая размашистая надпись «Все богини…»

К. ЛАРИНА: Она на всех фотографиях видна!

В. СМЕХОВ: «Все богини как поганки перед бабами с Таганки». А потом следующая, между прочим, в тот же месяц. По-моему, это был всё-таки 67-й год. Великий русский артист Смоктуновский написал: «У-у-у-у», – там четыре «у». «Как ново, удивительно», – там что-то такое. Потом изумительная надпись Арбузова, по-моему: «Здесь будут грозить шведам». Или: «Отсюда будут грозить шведам». И Шостакович, и все. Но первым был Андрей. Вообще, он был первым. Он не хотел быть лидером, у него не было этого свойства, скорее, у Жени Евтушенко это есть, и это сочетается с его большой и настоящей поэзией. А у Андрея, он почему-то выскочил на эстраду. Это время его вытолкнуло туда; ни он, ни Белла Ахмадулина – они были вполне, так сказать, нормальные поэты. Потому что поэты эстрады – всё-таки это чужое. Это время! Ну, что делать, если у нас всё самодеятельность, кроме культуры. Поэтому время, когда пытались что-то наладить в очередной раз, поэты выскочили в первые роли.

К. ЛАРИНА: Все конечно, их так мало оказалось, казалось, что это была такая эпоха поэтического бума, вот, 60-е годы. И казалось, что на всех углах поэты читали свои стихи. А когда вот так исчезают люди, то, в принципе, по пальцам же можно перечесть, кто эту эпоху, собственно, олицетворял собой. Евтушенко, Вознесенский, Окуджава, Ахмадулина, Роберт Рождественский.

В. СМЕХОВ: Много чухонцев, и… Мы назовём всё равно очень много. Те поэты, которые у Твардовского проходили, вот, какое-то крещение, поэты в журнале «Юность», вот, были два у нас главных журнала.

К. ЛАРИНА: Ну те, которые выступали на публике, как вы говорите, кто выходил на сцену, на эстраду.

В. СМЕХОВ: На публике, конечно, это четвёрка.

К. ЛАРИНА: Четвёрка.

В. СМЕХОВ: Плюс Булат, конечно, старший, и Виктор Боков, и Наровчатов, и Смеляков, и Луконин, и Межиров, и Самойлов, и Слуцкий, но это уже другое поколение.

К. ЛАРИНА: Другое, другое.

В. СМЕХОВ: А это поколение – поколение, которое провидчески в кино снял наш любимый Марлен Мартыныч Хуциев, вот, и в «Политехническом», оно, конечно, символизировало. Это поколение символизировало. Я не знаю, 60-е или 70-е годы, но эта область была вся так или иначе пропахана влиянием поэзии.

К. ЛАРИНА: А что вы читали в «Антимирах»?

В. СМЕХОВ: Я читал, ну, вообще, вы меня сейчас поранили вопросом, Ксюша, мне не ловко перед прекрасными слушателями говорить о себе. Но, значит, тогда несколько тёплых слов.

К. ЛАРИНА: Я хочу, чтобы вы прочитали!

В. СМЕХОВ: Да, значит, во-первых, если бы не «Антимиры», я бы не стал актёром.

К. ЛАРИНА: Я же с этого начала, а вы так сразу заскромничали. Это правда же!

В. СМЕХОВ: Ну да. И в «Антимирах» просто Любимов меня увидел, даже он потом говорил, что Константин Михайлович Симонов и Арбузов с разных сторон ему на меня указали. Потом я от них самих это услышал, что я больной поэзией, и считаю, что и театр это, лучший театр – это поэзия, поэзия – это музыка, музыка – и т. д. Выше ничего нет. И когда в, значит, в «Антимирах» прочёл «Париж без рифм» Зины Славиной, актрисы номер один, великой трагической актрисы России, а тогда просто первой актрисы «Доброго человека» и «Театра». И когда вслед за этим где-то шли ещё какое-то, что я читал, там, или танцевал, как мы все, или пел, а потом с Высоцким отрывки из поэмы «Оза». Могу вам сейчас настучать на первых лиц государства. Я узнал от ректора МГИМО, почтенного и замечательного дипломата, о том, как его однокурсник, Сергей Лавров, разучив и посмотрев «Антимиры», разучили эти наши, «Озу» эту, и потом все 5 лет, пока учились, один назывался Смехов, а другой назывался Высоцкий. Потому что это был главный… Эти номера из «Озы», они по всей стране шли. Похвастался? Похвастался.

К. ЛАРИНА: Похвастались!

В. СМЕХОВ: А что касается моего персонального, так сказать, выхода, это был, конечно, «Политехнический». Андрей всегда заканчивал спектакль, если он выходил на сцену, этим, ну, совершенно легендарным, прекрасным стихотворением. И как-то я у него выпросил. Это уже было, когда я единственный сыграл там четыреста. И вот на этой, на афише и Валера, и Володя, т. е. Золотухин и Высоцкий мне смешное что-то написали. Четыре… а! «Только, Венька, нету слов четырестарожил Антимиров», – это Высоцкий. И Валерий. Вот. А Андрей разрешил, чтобы я заканчивал спектакль «Политехническим»

К. ЛАРИНА: Давайте сделаем так. У нас сейчас новости будут, а после новостей всё-таки вас заставлю, Вениамин Борисович, прочесть. Пожалуйста! Я же знаю, что вы прочтёте! Обязаны!

В. СМЕХОВ: Я прочту, тем более я, в этот горестный день прочёл, оно звучит символически.

К. ЛАРИНА: На прощание, да? Давайте! Тогда после новостей прочтём стихотворение «Политехнический», а потом ещё поговорим.

К. ЛАРИНА: Об Андрее Вознесенском говорим мы сегодня с Вениамином Борисовичем Смеховым. Ну, давайте, как мы и планировали, ужасно хочется услышать стихи. Вениамин Борисович, ну, сделайте это для нас.

В. СМЕХОВ: Иногда бывает, что на каких-то моих вечерах у меня довольно много программ разных, когда нужно связать Любимовский театр, вчерашний день и сегодняшний. Особенно вот сейчас, когда я заболел совершенно любовью к новому поколению поэтов, которых вот увидел у Эдуарда Боякова в Перми на фестивале. И ещё поеду туда, замечательные поэты там, молодые. Самая молодая Вера Полозкова, вы знаете.

К. ЛАРИНА: Они, кстати, и выступают часто в его театре в «Практике».

В. СМЕХОВ: Да, да, да, и я там среди них выступал. В общем, так получилось, что нечаянно омолодился за счёт совершенно лестного отношения. И вот тогда звучит вот это стихотворение. Я скажу вам всё же два слова. Когда Таганку запрещали везде, да, правда. И вдруг на радио, благодаря авторитету Вознесенского, нас с Зиной Славиной допустили к микрофону, и мы читали «Париж без рифм», и после этого должен был выступать Вознесенский. Потом, дальше во многих наших концертах надо было отхохмиться как-то, когда, там, всё серьёзно и т. д., у каждого были свои шуточки. А у меня был про это рассказ и про то, что Вознесенского не оказалось, он протёк куда-то. «Это же поэт!» – говорю я, – «Куда-то за рифмами в Гонолулу или в Новосибирск свалил». И поэтому я успокоил режиссёра: «Я за него прочитаю». До прихода в театр Филатова я был главный пародист Андрея. Тоже я в «Озе» начинал, и там читал: «В час отлива возле чайной…» И т. д. А потом это Лёня сделал гораздо лучше. Так вот, я прочёл «Политехнический» как бы голосом Андрея, а потом его отыскали в Переделкине и вернули на место.

В Политехнический!
В Политехнический!
По снегу фары шипят яичницей.
Милиционеры свистят панически.
Кому там хнычется?!
В Политехнический!

Ура, студенческая шарага!
А ну, шарахни
по совмещанам свои затрещины!
Как нам мещане мешали встретиться!

Ура вам, дура
в серьгах-будильниках!
Ваш рот, как дуло,
нацелен бдительно.
Ваш стул трещит от перегрева.
Умойтесь! Туалет - налево.

Ура, эстрада! Но гасят бра.
И что-то траурно звучит "ура".

12 скоро. Пора уматывать.
Как ваши лица струятся матово.
В них проступают, как сквозь экраны,
все ваши радости, печали, раны.

Вы, третья с краю,
с копной на лбу,
я вас не знаю.
Я вас люблю!

Чему смеетесь? Над чем взгрустнёте?
И что черкнете, косясь, в блокнотик?

Придут другие - еще лиричнее,
но это будут не вы -
другие.
Мои ботинки черны, как гири.
Мы расстаемся, Политехнический!

Нам жить недолго. Суть не в овациях,
Мы растворяемся в людских количествах
в твоих просторах,
Политехнический.
Невыносимо нам расставаться.

Ты на кого-то меня сменяешь,
но, понимаешь,
пообещай мне, не будь чудовищем,
забудь
со стоющим!

Ты ворожи ему, храни разиню.
Политехнический -
моя Россия!-
ты очень бережен и добр, как бог,
лишь Маяковского не уберег...

Поэты падают,
дают финты
меж сплетен, патоки
и суеты,
но где б я ни был - в земле, на Ганге,-
ко мне прислушивается
магически
гудящей
раковиною
гиганта
большое ухо
Политехнического!

К. ЛАРИНА: Браво!

В. СМЕХОВ: Браво Вознесенскому.

К. ЛАРИНА: А ведь был и второй спектакль. Судьба его совсем какая-то печальная. «Берегите ваши лица». Это 70-й год. Он успел уже пройти какое-то количество раз, или нет?

В. СМЕХОВ: Это время постановки «Гамлета», и в это время вдруг идея открытой репетиции, как придумал Юрий Петрович. Вообще, новости жанров приходили как-то, действительно, с Вознесенским. И когда, значит, собрали последний замечательный, «Прошу провала, ни славы, ни коровы» или «Не пишется, душа нема». И вот эти и какие-то его поэмимы, сам он придумал для наших чудесных пантомимистов, вот. И нас пятеро, по-моему, сидели на жёрдочках, на этих подъёмниках, где обычно висят декорации. Их чудесный художник, Энар Стенберг, который и «Антимиры», и «Послушайте», он был художником. До прихода гения сценографии Давида Боровского. Вот. Из семьи, из плеяды, да, Стенбергов. Энар нас рассадил как ноты в чёрных трессах, в чёрных, значит, этих самых, одеждах. Мы сидели на жёрдочках. Каждый своя нота, значит. Высоцкий, Золотухин, я, Юра Смирнов. Вот. И исполняли… И, по-моему, да, и Зина Славина. И там это всё исполнялось по-своему, Любимов с места, значит, он очень не любит возвращаться в актёрскую профессию, так что надолго погружался в монологи о том, как надо играть, что надо читать. Всё это было чудесно, рядом сидел Андрей, мы это играли. И в начале где-то, оправдывая ноты, Володя сочинил и Андрей разрешил. И Володя свою песню, э…

К. ЛАРИНА: «Охота на волков»?

В. СМЕХОВ: Нет, нет, нет, я…

К. ЛАРИНА: Она тоже там звучала.

В. СМЕХОВ: Все ноты от и до, я изучил все ноты от и до, и, вот, это Володино, а в самой развязке спектакля, конечно, посвящённая нашей глубокой советской ненависти к американскому империализму по поводу ихних волков, ихних красных флажков, что было прозрачно, конечно, для всех.

К. ЛАРИНА: Не на тех напали, это называется. И сразу всё прочухали.

В. СМЕХОВ: Володя исполнял свою совершенно гениальную песню, мы стояли спиной к зрителям. И это была красивая мизансцена, Володя пел эту песню. И была генеральная репетиция и шквал народу, и потом был спектакль, и потом был банкет. На банкете Вознесенский выглядел победителем, и сказал, что было 20 профессоров из Америки, которые тоже были потрясены, не зная ни слова по-русски. Кто-то знал, там, кто-то не знал, не важно. Но счастье. И этот спектакль пойдёт! на завтра «Голос Америки» что-то такое ляпнул, и вызвали, и кто-то, кого Вознесенский позвал из ЦК, свой человек, они же все знали, кто там свой. Этот свой настучал, куда надо, и спектакль был с треском запрещён, и это был ещё случай, когда над Любимовым хорошо поиздевались в органах власти.

К. ЛАРИНА: А что инкриминировали? За что?

В. СМЕХОВ: За антисоветчину, наверное.

К. ЛАРИНА: А в чём она выражалась? Только Высоцкого?

В. СМЕХОВ: Во-первых, он не правильно воспитывал, Любимо нас, совершенно. Совершенно не по законам ЦК была, и поэтому, это главное ему вменялось. А что касается Высоцкого, естественно, они это не называли. Зачем им это говорить? Это и так понятно.

К. ЛАРИНА: Ну, подождите, а если, допустим, убрать Высоцкого две песни, бес песен пустили бы?

В. СМЕХОВ: Они не позволили даже торговаться.

К. ЛАРИНА: Т. е. даже никаких условий не ставили?

В. СМЕХОВ: Вы спектакль послушайте, а такой следующий программный спектакль по Маяковскому – вот там шла торговля. Там каждый год по словечку… А Любимов вставлял ещё какое-то. Потом как-то умел так произнести какое-то хрестоматийное стихотворение, что оно оказывалось всё равно антисоветским, условно говоря.

К. ЛАРИНА: И сколько он прошёл, вообще не прошёл, что ли ни разу?

В. СМЕХОВ: Нет, он трижды прошёл. Пишут трижды, по-моему, это было всего два раза, но это не важно. Он прошёл несколько раз и потом, значит вот, захлебнулся. Дальше уже он удостоился песни Володи Высоцкого, посвящённой Андрею Вознесенскому, и что мы не уберегли наши лица. Об этом часто говорили. Но зато вышел «Гамлет» в это же время. Это были мы все, кто готовили «Гамлет».

К. ЛАРИНА: Ну и дальше, смотрите, только 70-й год. Вознесенский только начинался в Театре на Таганке, как и Театр на Таганке только вот первая пятилетка там прошла.

В. СМЕХОВ: В 64-й год мы родились, в 65-м в январе начались «Антимиры». А закат «Антимиров» – это уже где-нибудь, наверно, 79-й. Да, в 79-м году в Минске, мы же играли «Антимиры» ночами, в 10 вечера. И это было, конечно, сложно. После «Павших и живых», которые шли, там, 1,5 часа, допустим, а потом «Антимиры», сдвоенные спектакли. Вот. И помню что я, Любимов просил меня иногда, так сказать, он делегировал мне какие-то свои, значит вот, просьбы. Я образцово вёл по кабинету, он смотрел надписи, значит, я знал, что нужно его попросить. Между «Павшими» и «Антимирами». И вот он расписался как-то очень красиво. Сергей Владимирович. Очень изысканно, и в меру этой изысканности должен был похвалить наших пантомимистов. Потом вдруг сказал, что у него аллергия. Не аллергия, я впервые услышал это слово, идиосинкразия к декадансу. Вот, ну такие нечаянные воспоминания, они не важны, важно, что…

К. ЛАРИНА: Ну а дальше ваши жизни как-то пересекались с Андреем Вознесенским?

В. СМЕХОВ: Очень много, и с Андреем, и с Зоей. Нас наградил Андрей, Зоя с Володей Высоцким тем, что позвали к себе. И, может быть, вот там, на панихиде, когда мы говорили с бедной Зоей, она мне напомнила, что в 65-м году, когда совершенно триумфально прошла Таганка в Питере во Дворце Первой пятилетки, где до нас восторжествовал «Современник», а потом мы. Это было такое признание, как печать настоящей столицы Российской империи – всё сделано в России! И «Антимиры» пошли. Так же, как «Добрый человек» начался именно с гигантского успеха там. И вот, «Антимиры», как-то не понятно – вроде и не спектакль, ну что там, читают стихи, танцуют – всё. Ошеломительный успех и в Питере тоже. И вдруг Зоя напоминает, что в это время после развода с мужем она получила возможность, и это была помолвка в Питере после «Антимиров». Это для них семейное, так сказать, торжество. А после этого они пригласили двух актёров из «Антимиров», хотя они уже знали, что я-то нормальный средней руки актёр, а вот Высоцкий – это, слава богу, большой поэт. Ну, там, с осторожными какими-то формулировками, но всё равно он был признан, и знали, кто такой Володя. Но мы были приглашены оба. Я с женой, Володя с женой, но пришёл с Гариком Кохановским, своим чудесным другом юности. По-моему, Володя отвечал за чёрную икру, купил килограмм. Это была дешёвка, только надо было достать. Я тоже за какие-то лосося, в общем, у каждого. А мы ещё какие-то фамильные, эти самые, вилки-ножи, ну, не важно. Короче, это был новый год, абсолютно незабываемый, я его уже там описал, в книжечке. А, и тогда же, или гораздо позже, наверно, Андрей, получив первую свою пластинку большую в Париже, он подарил нам. И мы тоже с Володей пришли туда, на Котельническую набережную в этот высотный дом, где с одной стороны Евтушенко, а с другой Вознесенский, а между ними Галина Уланова, это я так условно говорю. Ну, правда, они все там жили. Остальные все были члены ЦК и КГБ, опять условно говорю. Но это самый большой дом, а внизу «Иллюзион», как намёк.

К. ЛАРИНА: Вот смотрите, в фильме, про который я вам говорила, обязательно посмотрите, я думаю, что будут его ещё показывать по телевизору, там есть несколько кусочков хроники, но не той, к которой мы привыкли. Обычно показывают два куска из фильма хуциевского «Застава Ильича» и второй кусочек – хрущёвскую всю эту историю в Кремле. А здесь показали кусочки из семейного архива, судя по всему. Когда вот на эту домашнюю камеру, какая-то компания, судя по всему, Переделкино, в качалке, в кресле раскачивается такой томный Андрей в белом свитере. А рядом там, что-то пританцовывает Зоя в каком-то таком белом симпатичном платье. Я подумала, что, наверное, всё-таки какие-то вещи, они не меняются в человеке. Вот, казалось бы, это, там, было, там, сколько лет назад, когда ему было 30, 25, не знаю. И сейчас, когда за 70… Что-то сохраняется из молодости, что-то остаётся в человеке, это угадывается, даже когда человек стареет? Вот на ваш взгляд? Меняется сильно человек?

В. СМЕХОВ: Ничего не меняется. Человек для себя же не меняется. Это его медицина заставляет верить в то, что ему уже не 25. И, конечно, это соединение мужчины и женщины, это очень важно для сохранения правильного возраста. И, конечно, Андрей знал, как ему повезло, и Зоя, конечно, человек неустанный и очень умной заботы и о нём, и о его присутствии в мире нашего искусственно…

К. ЛАРИНА: И друзья общие, у них же не было отдельных друзей, как я понимаю.

В. СМЕХОВ: Конечно, да. Я помню юбилей «Антимиров», когда не мог быть Юрий Петрович, в этот день умерла его мама, и «Антимиры» прошли как-то по-другому, чем всегда. Но уже был заказан стол в Доме литераторов. И мы были несколько артистов Таганки, по-моему, Боря Хмельницкий, конечно, Володя Высоцкий, наверное, Алла Демидова. И вот там был Левтьев, болгарский поэт, молодой, но уже очень знаменитый. Там были друзья из Грузии, по-моему, там был Михаил Квливидзе, замечательный поэт и переводчик. И были Майя Туровская, была Инна Вишневская, т. е. были постоянные друзья. Майя Плисецкая, Родион Щедрин. Это был круг, конечно, их общий, и, тем более, Зоя, сама она известный успешный литературовед. Я её узнал как специалиста по Леониду Леонову когда-то, вот. Ну и Маяковский, конечно, был важным звеном, и наши пересечения у Лили Юрьевны Брик в Переделкине, вот. Встречи, конечно, в основном были связаны с Таганкой и с поездками. Например, мы вырвались с Галкой, до сих пор не понятно, как нам удалось, в частную поездку во Францию, когда Любимов уже был вынужденным эмигрантом. Вот тогда в Париже, узнав, что мой друг Коля Караченцов торжествует на сцене Театра Пьера Кардена…

К. ЛАРИНА: Это когда они «Юнону и Авось» возили?

В. СМЕХОВ: Да. И мы пришли в тот день, когда Марк Анатольевич был озабочен предложением ещё играть, а Карден им, видимо, заплатил ещё суточные, потому что мы-то жили не на гонорары, а на суточные. За границей гонорары получала советская власть в лице не знаю кого, или в лице, или тоже не знаю. Но мы увиделись, и я увидел Андрея, стоящего рядом с Пьером Карденом в абсолютно одинаковых шарфиках. Вот. И Андрей познакомил меня с Пьером, очень удивился моим визитом с молодой женой. Но потом понял, потому что это, это входило в программу его жизни, вот как вы, собственно, песни, стихи, с которых началась наша с вами встреча, об этом же. Это, любовь, это, конечно, сердце всего, как было сказано классиком. Вот, значит, встречи были, кажется, я ответил. Или не ответил на ваш вопрос?

К. ЛАРИНА: А прочтёте? Что-нибудь ещё. Ну, пожалуйста!

В. СМЕХОВ: Ксюша, наверное, нет.

К. ЛАРИНА: Так здорово прочитали.

В. СМЕХОВ: Наверно, я не осмелюсь. Если б я взял книжечку, я бы прочёл то, что я знал. Я так не могу.

К. ЛАРИНА: У меня есть.

В. СМЕХОВ: А хотите на выбор что-то оттуда?

К. ЛАРИНА: Да.

В. СМЕХОВ: Вы знаете, я вам скажу так всё-таки. Я вам рассказывал о своём полуобморочном, в хорошем смысле слова состоянии, и когда я приехал на праздник поэзии в город Пермь. Вот там совершалось…

К. ЛАРИНА: Да, да, да, про молодых про современных, да?

В. СМЕХОВ: Да, и там совершалось чудо. Я набрал 10 стихотворений из тех, кто присутствовал. А перед этим читал Пушкина, не знаю, Вознесенского, Маяковского, Сашу Чёрного. Как потом хорошо звучал! Я ещё, знаете, что скажу – я плохо понимаю, наверное, поэзию, я не поэтовед, я обожатель.

К. ЛАРИНА: Как вам не стыдно! Это говорит человек, который просто сам по себе поэзия!

В. СМЕХОВ: Я – обожатель, я поэт только двух произведений: одна называется «Али-Баба и сорок разбойников», а другая – «Двенадцать месяцев танго», но об этом вы ещё не знаете.

К. ЛАРИНА: Нате, вот.

В. СМЕХОВ: Под музыку польского танго сочинил «От января до января». О, ну, это большое произведение. А мы успеем, у нас есть время ещё?

К. ЛАРИНА: У нас 6 минут, 5 минут. Давайте, посмотрите.

В. СМЕХОВ: Давайте, я на выбор. Назовите страницу.

К. ЛАРИНА: Ой, страницу? Не знаю, 43.

В. СМЕХОВ: У, какая молодец, правильная страница. Ой, да.

К. ЛАРИНА: А что там?

В. СМЕХОВ: Да, нет, это замечательное, это финал одной из лучших поэм Андрея, да? «Мастера», по-моему. Я… Да, «Мастера»! Вообще, это, это… Я читаю! 43-я.

К. ЛАРИНА: Да, давайте.

В. СМЕХОВ: Реквием.

Вам сваи не бить, не гулять по лугам.
Не быть, не быть, не быть городам!

Узорчатым башням в тумане не плыть.
Ни солнцу, ни пашням, ни соснам — не быть!

Ни белым, ни синим — не быть, не бывать.
И выйдет насильник губить-убивать.

И женщины будут в оврагах рожать,
И кони без всадников — мчаться и ржать.

Сквозь белый фундамент трава прорастет.
И мрак, словно мамонт, на землю сойдет.

Растерзанным бабам на площади выть.
Ни белым, ни синим, ни прочим —
не быть!
Ни в снах, ни воочию — нигде,
никогда...
Врете,
сволочи,
Будут города!

Над ширью вселенской
В лесах золотых
Я,

Вознесенский,
Воздвигну их!
Я — парень с Калужской,
Я явно не промах,
В фуфайке колючей,
С хрустящим дипломом.

Я той же артели,
Что семь мастеров.
Бушуйте в артериях,
двадцать веков!

Я тысячерукий —
руками вашими,

Я тысячеокий —
очами вашими.

Я осуществляю в стекле и металле,
О чем вы мечтали,
о чем — не мечтали...

Я со скамьи студенческой
Мечтаю, чтобы зданья
ракетой
стоступенчатой
взвивались
в мирозданье!

Неправильно прочёл.

Я со скамьи студенческой
Мечтаю, чтобы зданья
ракетой
стоступенчатой
взвивались
в мирозданье!

И завтра ночью тряскою
в 0.45
я еду
Братскую
осуществлять!
...А вслед мне из ночи
Окон и бойниц
Уставились очи
Безглазых глазниц.
1959-й

К. ЛАРИНА: Обалдеть просто. Какой год? 59-й?

В. СМЕХОВ: 59-й. Одно из первых, вообще, настоящих и очень больших. Знаете, я вам скажу, когда на «Антимиры» Володя Войнович позвал своего друга Владимира Корнилова, замечательного поэта, скромнейшего, а потом и прозаика, и диссидента. Всё, его уже нет на свете. Слава богу, жива Лариса и дочка его, Даша. И вот, когда Володя Корнилов, беспощадный человек, к Маяковскому беспощадный, к Вознесенскому беспощадный, Евтушенко свой. А вот Вознесенский, а Володя говорит: «Пойди, посмотри, поезжай». И после этого у нас дома Володя и Лариса, а он, вообще говоря, фронтовик, он из всех молодых поэтов был, застал войну в последний год. Чудесный поэт, Володя говорит: «Ну, не люблю я его». Я говорю: «А объясни, пожалуйста». «Да не могу я объяснить! У Евтушенко всё равно все окончания репризные. У Вознесенского – поэзия». Я говорю: «Так ты хвалишь его?» «Ну да, но он сам по себе не очень мне, но он другой, чужой. Веня, ну как это, это только гениальный может написать:

«Вы Америка?» — спрошу, как идиот.
Она сядет, сигаретку разомнет.

«Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент!
Закажите мне мартини и абсент».

А в глазах тоска такая, как у птиц.
Этот танец называется «стриптиз».

Т. е., я впервые услышал слово «органика», непридуманная рифма! Она упала с неба. Вот это признание человека такого ранга для меня было очень существенным. Это меня воспитывало.

К. ЛАРИНА: Я вот на вас смотрю и думаю: «Всё-таки какой я счастливый человек».

В. СМЕХОВ: А я на вас смотрю и думаю: «Господи, я занимаю время Ксении Лариной!»

К. ЛАРИНА: Я видела «Антимиры», представляете?

В. СМЕХОВ: Да вы что? Совсем девочка.

К. ЛАРИНА: Я видела «Мастера и Маргариту». Я была в Политехническом и слышала Вознесенского, когда я в школе училась, с родителями ходила. И на вас сейчас смотрю и вижу, когда вы были с чёрной чёлкой, которая вот так непослушная такая, всё время назад закидывал!

В. СМЕХОВ: Когда мы были молодыми…

К. ЛАРИНА: Так здорово. Вообще, как всё совсем не так сейчас! Совсем.

В. СМЕХОВ: Всё так же. Поезжайте…

К. ЛАРИНА: Ужасно, ужасно всё!

В. СМЕХОВ: Поедем, послушаем новых поэтов! Они замечательные.

К. ЛАРИНА: Я вас люблю! Спасибо вам большое.

В. СМЕХОВ: Я вас люблю, спасибо вам.

К. ЛАРИНА: Пока.




Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (24)


Все материалы, представленные на сайте, взяты из публичных источников. Все права сохранены за авторами материалов.
Сайт не претендует на звание официального и является фан-сайтом артиста.
Вниманию веб-мастеров: охотно обменяемся ссылками с сайтами подобной тематики. С предложениями обращайтесь к администратору сайта по аське 30822468.