smehov smehow
Главная Друзья Форум
   
Биография
Спектакли
Кинофильмы
Телевидение
Диски
Концерты
Режиссер
Статьи
Инсценировки
Книги
Статьи
Телевидение
Кинофильмы
Спектакли
Фотобиография

"ДРУГАЯ ВЕРТИКАЛЬ"

Суть "диктатуры" неоднозначна. Привычное понятие далеко выходит за рамки политических реалий, а предмет обсуждения может находиться в совершенно иных плоскостях. Например, семья, где формируются многие общественные категории, включая государство и право. О диктатуре можно рассуждать и с точки зрения общечеловеческой. Когда в основе другая вертикаль власти, и там главное - честь, совесть, мораль. Об этом размышляет актер, режиссер, литератор, знаковая фигура отечественной культуры 60-70-х - Вениамин Смехов.

- Предлагаю начать разговор с семьи. Когда, на Ваш взгляд, заканчивается воспитание и начинается насилие над личностью?

- У Достоевского читаем: "Преступление и наказание". А при советском режиме нормой жизни было наказание без преступления. Юридически выражаясь - "презумпция виновности". Когда априори предполагается, что ты виноват. Так было и в школьной системе воспитания, потому что среднеарифметический учитель относился к среднеарифметическому ученику, как к потенциальному нарушителю. Везде, где я могу себя вспомнить с детства, воспитывалось в нас это предварительное чувство вины. И в семье в том числе... Отсюда - интонация повелительного назидания или высокомерного взимания долгов. "Все должны!" - этот постулат тоже содержал в себе подтекст наказания.

- Но чувство вины прививалось не только советской риторикой, в Библии о ней тоже сказано...

- Там, наверху, другая вертикаль власти и иное чувство вины. О чем никогда не следует забывать. Это уже к вопросу общечеловеческой морали. И я не уверен, что так однозначно нужно расшифровывать библейские постулаты. Есть высказывание отцов Церкви, что радость жизни - знак присутствия Бога в душе. Уныние - грех. А страх рождает уныние. В данном случае говорю о том, что находится на горизонтальном уровне.

Итак, я ощущал виноватость везде. В школе - потому что младше учителей. На улице, из-за того, что пешеход. Страх был следствием вины - меня, "без вины виноватого", в том числе за свою нерусскую национальность. Когда-то я уговорил себя не бояться публики, что тоже, наверное, следствие режима, в котором мы росли. Некоего диктаторского поля, филиалов которого было бесчисленное множество. Нормой являлся окрик: "Кто здесь старше? Кто главнее?" Мне кажется, типичная установка тиранической морали - исчислять добро и зло не по существу, а по прихоти иерархии "рабов и господ". Кто выше сегодня - социально, национально, материально, физически, только не интеллектуально, тот и прав. Так в моем детстве звучала азбука советского общества. Однако новости 50-х годов в СССР и юность лет призывали организм предчувствовать радости независимости, сопротивляться и оппонировать установкам.

- Сегодня юношеский максимализм иначе проявляется. И, по-моему, не только на неподчинении младшего старшему строится конфликт. Суть в разности приоритетов. Диалектика взаимоотношений отцов и детей остается вечной темой?

- Бесспорно, такова схема жизни. Поскольку я рос в традиционной для конкретного времени семье, представлю свою историю. В начале жизни моего поколения были война и победа. Это диктовало фанатическую преданность отцам-фронтовикам. Отец, кем я безгранично гордился, пришел с войны в потрепанной гимнастерке гвардейского капитана. Наизусть выучить знаки отличия всех родов войск тоже типично для детей моего поколения. Естественно, затем следовал переход от шока к норме. Война - шоковое искривление нормы. Дитя мамы и эвакуации, я долго служил иерархии, по которой "отец всегда прав". И даже мысли не было сопротивляться этому закону. Безоговорочное подчинение приказу - это ведь условный рефлекс человека лагерной эпохи, милитарной психологии строителей социализма. Ужас репрессий, шпиономания - это был реальный фон нашего счастливого детства.

После смерти Сталина в 53-м году, когда учился в восьмом классе, сразу грянула новая, счастливая, опасная и раздражающая реальность. В виде косичек, физкультурных переодеваний и любви сразу и на всю жизнь. Фокус в том, что в тот исторический момент произошло слияние мужских и женских "монастырей" - школ с раздельным обучением. "Мой первый друг, мой друг бесценный", блистательный математик Андрей Егоров, как и я, влюбился в "парту напротив". Я свою - перелюбил. Он до сих пор счастливо женат на Рите Бершадской. В то время у каждого из нас появились первые следы сопротивления и непослушания. Из всех разрешенных свобод ярче всего вспоминаются книги и танцы. И наше "фамусовское общество" собиралось кучкой и умничало. И училось фокстротам и танго, и обсуждало уже незапрещенных Есенина, Вертинского или футуристов... "Книга - лучший подарок" для нас было не лозунгом, а практикой. Я дарил Томаса Мора Андрюше, а он мне - Кампанеллу или раннего Маяковского. Так происходило реальное чудо. Прорыв к самообразованию. Освобождение от страхов.

Но диктатура все равно проявлялась - как во внешнем, так и во внутреннем мире. В том числе в виде мелких жестоких розыгрышей в летнем пионерском лагере, где велась борьба за лидерство не умом, не талантом, а подлостью. Отец для меня всегда оставался главным, непререкаемым авторитетом. Он защитил докторскую диссертацию, назло врагам-антисемитам преподавал и пользовался уважением студентов. Работал до поздней ночи в Госплане СССР, внедрял в экономическую науку не политику, а математику. В часы отдыха отец здорово шутил в словах и в рисунках, с упоением читал Пушкина, Лермонтова, Маяковского. Заражал меня актерством, о чем сам не догадывался. Они с мамой были большими театралами.
Однако малейший мой проступок он воспринимал как тяжкую провинность и наказывал меня весьма чувствительно. А мама заступалась и нарывалась.

- И как Вы сопротивлялись подавлению своей личности?

- Отец - тот человек, с кем я постоянно вел внутренний диалог: "А какое он имеет право? Почему этого права нет у меня?" Позже отец очень переживал, что внушал мальчишке чувство страха, чреватое срывами в психике. С возрастом все наладилось. И хватило ума догадаться, что отец гневался только из любви ко мне.

Сталин умер, мы возмужали. И явился ветер перемен. Поскольку дуло со всех сторон, точнее звучит "сквозняк" перемен. Началась моя учеба в Щукинском училище.
Вокруг творился настоящий бум в науке и культуре. Успех стал определяться не титулами не возрастом. Даже на "пятую графу" в паспорте в период хрущевской оттепели закрывали глаза. Слово "диктатор" стало ругательным в эпоху массовой реабилитации. Наступила бархатная диктатура "дорогого Никиты Сергеича".
Люди начали выезжать на Запад. Дипломаты и спецкоры, возвращаясь на родину, ругали изо всех сил "заграницу" и тем самым зарабатывали право на следующий выезд. Большой театр, "Березка", Моисеевский ансамбль... От них, от везучих коллег, до нас доходило, что есть другой мир, в котором людям совсем не так плохо живется.

- Несколько частных вопросов. В каких Вы отношениях с детьми?

- В настоящих и здоровых. В последнее время я особенно доволен настроением и работой моей старшей дочери Лены. Она занимается литературой и журналистикой. Алика имеет публичную профессию, и ее видно отовсюду. Но Лена тоже весьма одаренная личность. Вместе мы радуемся успехам ее сына Леонида. Своя джаз-компания не помешала ему перейти на четвертый курс филологического факультета МГУ.

- Вы демократичный отец? Или требовали от домочадцев соблюдать иерархию и полное подчинение главе? На чем строите семейные отношения?

- Никаких страхов я наводить не мог. Зато умел с утра до ночи пропадать на сцене юной Таганки, водить детей в театр. Страдать, когда они кашляли. Так страдать, что дочки пугались. Злиться, когда ленились; шлепать, если доводили; обожать, валяя талантливых дураков на отдыхе.

- У Вас вся семья связана с миром искусства и литературы. Испытывали ли дочери родительское давление в выборе профессии?

- Не могу за них отвечать, но помню, что сознательно морочил им головы ужасами актерских судеб - особенно женских. Моя семья, как Вы заметили, связана с миром живописи. Мой дядя Лев Смехов - один из первых детских графиков в СССР, создатель тысяч рисунков и даже эмблемы "Пионерской правды". Я видел только двух таких художников, кто терпеть не мог комплиментов и предпочитал нашей болтовне работу. Это мой дядя Лева и только что ушедший из жизни Давид Боровский. Лучшее в Театре на Таганке создано благодаря потрясающему тандему режиссера Любимова и сценографа Боровского.

- Если говорить о театре. При всей демократичности взглядов и свободе внутри Таганки всегда царил диктат личности. Не так ли?

- Сначала о театре "вообще". Сам принцип театрального производства предусматривает авторитарный подход к работе. Этому нас учила еще Вахтанговская школа, где вольно бурлила игровая стихия и студийная демократия. Но всегда командовал парадом один и очень суровый хозяин курса, бывалый фронтовик и прекрасный комедиант Владимир Этуш. Его "диктатура" сбила с меня спесь, встряхнула и научила борьбе с самим собой. Окончив с отличием институт, я добровольно уехал из Москвы в Куйбышев, теперь Самару, в один из лучших театров советской провинции. Главным режиссером-диктатором там был опытный партийный холоп, который поставил немало талантливых спектаклей. Такая типичная двойственность. Через год ностальгия вернула меня в Москву. И вскоре начался Театр на Таганке.

А Любимов - это уже не двойственность, а тройственность или даже расчетверенность... Любимов и Таганка - тема, которую и вполовину пока не осознать. При его железном самодержавии и, между прочим, культе личности у нас творилась счастливая вольница "отвязанных" талантов. Не было на свете еще такого театра, где добрая половина труппы - "смежники". Сочинители, соавторы главрежа, композиторы, поэты, барды, режиссеры, цирковые мастера, драматурги... И если заболевал актер, то Любимов предлагал зрителям концерт, можно сказать, авторской самодеятельности. И ни один человек не сдавал билеты. Нельзя было "упрекнуть" Любимова в большой любви к актерам, но он давал нам возможность проявить себя многообразно и личностно.

У меня жизнь на Таганке похожа на мое детство, также между диктатурой и свободой. Сначала я был, как и в училище, страшно зажат. Потом через поэзию, игровое студийное сочинительство поверил в себя и раскрепостился. Помогли мне репетиции к спектаклю "Антимиры" Андрея Вознесенского.

Театр - единственная форма узаконенной монархической диктатуры. Юрий Петрович - великий мастер и создатель театра. Но при этом он и ревнив, и завистлив. Увы, даже к собственным ученикам. Когда он оказался в вынужденной эмиграции, мы рвали на себе одежды и головой прошибали партийную стенку, рискуя работой и свободой. Нас ввергла в политическую игру диктатура Старой площади, стремившейся к уничтожению Театра на Таганке. Со стукачами и чекистами за спиной. Но он, вернувшись, ни одному из нас не сказал и слова благодарности. Мы этого, правда, тогда и не заметили - такая была общая эйфория "победителей советского режима".

- И к уничтожению личностей?

- Если бы не Горбачев, уничтожили бы всех, кого хотели, включая и тех, кто им подыгрывал. Любимов был изгнан и назначен Эфрос. Начало и конец трагедии. Гражданская смерть Любимова и физическая - Эфроса. До сих пор многие интеллигенты продолжают верить, что ЦК и КГБ хотели сохранить и укрепить Таганку. Страшный опыт идеологических зачисток никого ничему не учит. Все мы - жертвы одного злоключения. И продолжаем верить в "благие намерения" добрых хозяев...

- Власть и художник - серьезная тема...

- У Любимова в спектаклях 60-х и 70-х годов темы "власть и художник", "власть и человек" были действительно первостепенны. Партийной верхушке это удовольствия не доставляло. Он действовал назло властям, что, конечно, радовало нормальных узников системы.

- На телевидении поставлен "Мастер и Маргарита", где Басилашвили сыграл Воланда. Олег Валерианович как-то поделился, что играл там Сталина. Какую диктатуру играли Вы на Таганке?

- Олег Басилашвили божественный актер и может сыграть все что угодно. Но, на мой взгляд, идеальным Воландом мог бы быть Гафт, Гердт или Юрский. Сталин кажется упрощением булгаковского образа. Воланд - созерцатель. Он приговорен наблюдать за человеческой безнадежностью. И ему хватает скепсиса не унижать себя ненавистью к людям. Он только констатирует. Я не играл дьявола, это был вся и всех видящий Воланд, лицезревший человеческую глупость. Бесконечное повторение ошибок и неумение учиться на них.

Перед генеральной репетицией я ходил по сцене и сквозь дырки гамлетовского занавеса видел, как в зал вошли первые зрители - друзья Любимова и театра. Это были академики, артисты, музыканты, композиторы, политики, журналисты, чье мнение мы высоко ценили. И Булат Окуджава, и Майя Плисецкая, и Петр Капица. Там была вся комиссия по наследию Булгакова во главе с Константином Симоновым... И вдруг я понял, что впервые не страшусь в их присутствии - за себя, за роль, за спектакль. Смотрел на них как... на "младших"! Видел только суетное и смешное в таких безукоризненных людях. И я их не боялся, что и требовалось для такого типа как Воланд! Во мне родились другая забота, сила и право.

- Ваш Воланд - знаковая роль для целого поколения людей?

- Оставляю преувеличения на Вашей совести. Воланд - если и диктаторствует, то, по-моему, без удовольствия. Он тяготится своей властью и пресмыкательством перед ним. Что у нас с ним похоже, так это охота наблюдать. Созерцать. Особенно, когда нет никакой ответственности.
Любимов предчувствовал удачу. Делая спектакль, он вернулся к восторгу безрассудства первых шагов театра. Там был дух "Театрального романа", капустника и вместе с тем - обращение к библейским ценностям. Это помогало отражать на сцене полифонический коллаж романа Булгакова.

- Как Вы думаете, смог бы Высоцкий выжить в постперестроечное время?

- Я не могу рисовать на воде. Смешно звучит - "выжить". Скорее всего, Высоцкий переживет всех нас. Тот Высоцкий, кого мы знали в быту, и в совместных работах, и в шалостях, и другой, скажем, "Высоцкий сегодняшний" - они, конечно, разные. Никто тогда не мог себе представить, скольким людям его песни станут опорой в жизни, утешением и оправданием. Наверное, в своих реакциях на нынешнюю жизнь он был бы в том же ряду, что Войнович и Аксенов, очень им уважаемые. Потрясающая способность Владимира Войновича - видеть и отображать реальную действительность в ее парадоксах. Как сам писатель заметил о своем Чонкине, что это поведение "естественного человека в неестественных обстоятельствах". Я думаю, Высоцкому было бы интересно видеть и слушать, как реагируют на происходящее через поэзию или песню Игорь Иртеньев или Тимур Шаов. Наверняка его бы коробили гламурно-светские откровения, упадок русской речи в "медийных слоях населения" и что тиранию цензуры сменила диктатура пошлости.

- Говорят, что сейчас бал правят деньги. А раньше было лучше?..

- Ужасно, когда люди думают, что раньше действительно было лучше. Все равно что сказать: "Вчерашняя саркома гораздо лучше сегодняшнего лейкоза"... Раньше мы болели одной болезнью, а теперь другой. Тогда все решал партбилет, а сегодня доллар. Как раньше, так и теперь людей ценят не "поштучно", а скопом, массой. К сожалению, везет нам в театре. Снова актуально, свежо и остро звучат "Ревизор" Гоголя и "Самоубийца" Эрдмана. Страна оказалась неподготовленной к свободе. Если театральные люди умеют приспособиться, то для большинства, конечно, беда. Потому что про человека опять забыли. Кстати, об этом пьеса Эрдмана "Самоубийца".

- Сегодня вспомнили о национальной идее. Как Вы думаете, кто может стать героем нашего общества?

- Мне кажется, довольно странным в многонациональной Федерации искать "национальную идею". Да и зачем разыскивать то, что давно найдено? В нашей мультикультурной семье народов детям и взрослым хорошо известны лучшие идеи и герои. Иванушка, Айболит, Пьер Безухое, Татьяна Ларина, Буратино, князь Мышкин, Василий Теркин, Чапаев, герои песен Окуджавы, Визбора, Кима, фильма "Белое солнце пустыни". И, конечно, мои друзья из "Трех мушкетеров"... В нашем театре советские чиновники, кстати, ужасно обижались на фразу из брехтовской "Жизни Галилея" в исполнении Владимира Высоцкого: "Несчастна та страна, которая нуждается в героях"...

- Какой Вы хотите видеть Россию?

- Чтобы Россию не боялись и не жалели, а уважали. Как везде в мире уважают наших Чехова, Шостаковича, Рихтера, Сахарова, Барышникова, Станиславского, Кандинского, Пастернака, Бродского или Темирканова. Такой, что сможет без слез попрощаться со своим прошлым стихами Михаила Лермонтова:
"Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ..."

- Мне кажется, что в нашей стране уже пытаются решать вопросы с государственной точки зрения?

- Готов Вам поверить, потому что, как говорил Воланд, "каждое ведомство должно заниматься своими делами", а политика - не мое "ведомство". Я вижу разные примеры выживания в городах России. Как много разрушенных судеб. Но и много людей, нашедших достойный выход из депрессии к успеху частной инициативы. Как по-новому и благородно пробиваются к своему зрителю молодые театры, "немосковские" фестивали и начинающие кинорежиссеры. И как госорганы этому процессу иногда даже не мешают. Очень приятно наблюдать за компанией друзей моего старшего внука. Эти ребята умеют сочетать в себе и "веб-сайтовскую" крутизну, энергию познания и энергию заблуждения. Романтические пристрастия детей "шестидесятников" со здоровым прагматизмом "нулевиков". А как еще назвать наши годы?

- На какое-то время Вы исчезли из поля зрения российского зрителя. Расскажите, пожалуйста, о своем творчестве. И о том, как укрепляете положительный имидж России за рубежом?

- Мне кажется, я, напротив, зачастил с телемельканиями. Вы диктуете мне нескромные ответы. Впрочем, это вошло в моду - самого себя "пиарить".

За прошедшие годы мы с женой хорошо поездили по свету. И по работе, и из любопытства. Моя жена Галя очень помогает мне как журналист - специалист по кино и театру, а также историк и редактор. А я - ей. За границей она лучше владеет ситуацией, поскольку моложе и талантливее в языках. С нового учебного года она будет преподавать в Школе-студии при Московском Художественном театре.

Как актер я записал целую коллекцию аудио-книг. Снимался в кино и на телевидении. Много гастролировал и читал стихи и прозу, укрепляя при этом положительный имидж родины русского языка. По заказу ВГТРК мы с Галей сняли три десятка авторских программ в цикле "Театр моей памяти". Как режиссер я ставил и оперы, и драмы, и комедии в разных театрах России, Германии, Америки, Израиля, Франции и Чехии. Как литератор написал и издал несколько книг. Как зритель получал разных размеров удовольствия в кино и в театре, у нас и за рубежом.

- Скажите, пожалуйста, проще любить Родину дома или вдали от нее?

- По мне, любить - всегда проще. Ненависть - ужасно неуклюжее, корявое, мазохистское чувство. Но когда громко хвастают любовью к Родине, это вызывает не сочувствие, а нехорошие аналогии с агитпропом в СССР. Как сказал однажды Григорий Чухрай: "Профессиональный патриотизм более отвратителен, чем профессиональная любовь". Кажется азбучной истина - публичные откровения на вероисповедальные, эротические или патриотические темы неприличны. Это естественно для человека - любить родной край. Дом, где прошло детство.

"Персона" № 006-007, 31.07.2006г.



Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (31)


Все материалы, представленные на сайте, взяты из публичных источников. Все права сохранены за авторами материалов.
Сайт не претендует на звание официального и является фан-сайтом артиста.
Вниманию веб-мастеров: охотно обменяемся ссылками с сайтами подобной тематики. С предложениями обращайтесь к администратору сайта по аське 30822468.