smehov smehow
Главная Друзья Форум
   
Биография
Спектакли
Кинофильмы
Телевидение
Диски
Концерты
Режиссер
Статьи
Инсценировки
Книги
Статьи
Телевидение
Кинофильмы
Спектакли
Фотобиография

"Я начинал здесь и как актер, и как писатель..."

Мы встретились в Саратове на Всероссийском телефестивале, где в числе номинантов был один из фильмов цикла "Самарские судьбы" и я его представлял, а Вениамин Борисович Смехов был в качестве почетного гостя.
Один из харизматических актеров легендарной Таганки шестидесятых-семидесятых, неподражаемый Воланд из спектакля "Мастер и Маргарита". Будучи в Москве, мы с отцом купили билеты на "Мастера" за пятнадцать номиналов. Но что такое деньги, когда можно попасть на Таганку! Как сейчас помню лик Воланда-Смехова и его вопрос к залу: "Что у вас за страна такая - чего ни хватишься, ничего нет?" - и в ответ хохот и шквал аплодисментов. А год был мрачный – 1981-й. Брежнев у власти, наши войска в Афганистане, Солженицын в эмиграции, имя Высоцкого под запретом. И оазис свободы - на Таганке.
Я любил Смехова в роли Атоса в замечательном фильме про мушкетеров. Романтичного, отважного, с печальными глазами, верного в дружбе и любви. Вениамин Борисович в кадре всегда был личностью, независимо от тех ролей, которые играл. Параллельно с актерством он поставил немало спектаклей как режиссер и написал несколько замечательных книг.
И это Смехову, прорвавшемуся в Куйбышевский горком КПСС в кабинет к партийной даме Денисовой, было сказано: "Пока я сижу в этом кресле, ноги Высоцкого в нашем городе не будет". А он просто хотел понять, как можно было так по-хамски снять с поезда на Казанском вокзале актеров театра на Таганке, ехавших в Куйбышев на гастроли.
Но главное - почему я хотел увидеть Смехова и пообщаться с ним - конечно же, было связано с его работой в Куйбышевском драмтеатре в начале шестидесятых годов ХХ века.


– Вениамин Борисович, насколько я знаю, ваша актерская биография началась именно в Куйбышеве?

– Да, я закончил Московское театральное училище имени Щукина в 1961-м году, и на дипломный спектакль "Мещанин во дворянстве" по просьбе ректора Бориса Евгеньевича Захавы приехал его ученик Петр Львович Монастырский, тогда молодой, подающий надежды режиссер, который только что возглавил куйбышевский театр. После спектакля мы встретились с Монастырским в министерстве культуры, и я чувствовал себя абсолютным победителем, потому что хорошо сыграл Ковьеля, моими партнерами были Люда Максакова и Зиновий Высоковский - спектакль был в Москве очень громким. Я гордо нес свою лохматую голову на плечах, осознавал, что впереди у меня блестящая актерская карьера. А уж в Куйбышеве, куда я попал по распределению, а фактически – приглашен работать, я был уверен, меня ожидает счастливая актерская жизнь.

Так в сентябре 1961-го я оказался у Монастырского, или у Монастыря, как звали его в театре. Снял квартиру на Волжском проспекте и каждый день ходил в театр, где репетировал роль Кости Часовникова в "Океане" Штейна, главную роль. Потом за моей спиной начались интриги. Петр Львович с самого начала моей работы радовал меня тем, что называл по имени-отчеству и на вы, и так же на вы и по имени-отчеству попросил меня больше не репетировать эту роль, которую в итоге сыграл Михаил Гаврилович Лазарев, который был в театре секретарем партбюро. Он просто пришел к Монастырскому и сказал: "Выбирай: или я, или этот мальчик". Правда, возраст его вдвое превышал возраст персонажа, но понятно, что Монастырский предпочел Лазарева. Впрочем, Лазарев действительно был хорошим актером.

Мне дали другую роль, в другом спектакле, в пьесе местного автора Владимира Ильича Молько "Рядом человек". Роль простака Бориса была первой моей ролью и в Куйбышеве, и вообще в профессиональном театре. Смешная роль - я всех смешил тем, как по роли пил кефир и он у меня разливался по морде. Главную роль в этом спектакле играл великий Николай Николаевич Засухин. Я хорошо помню слова, сказанные мне тогда Сергеем Ивановичем Пономаревым, с которым мы потом очень дружили - чудесный человек, классический пример театрального интеллигента - так вот, он сказал: "Самое лучшее - это когда тебя принимают не в городе, а в театре. В городе-то вас примут - вы высокий, симпатичный, из Москвы, а вот в театре вас признают именно из-за этой небольшой, но очень эффектной роли". Потом вышла статья в "Волжской коммуне", мою роль там хорошо оценили. Было сказано, что у Смехова в Куйбышеве удачный дебют, хотя, на мой взгляд, это была совершенно пустяковая роль.

Закончилось все тем, что через год, в октябре 1962-го, я подал заявление об уходе, хотя отрабатывать после института полагалось три года, и Монастырский мне сказал: "Конечно, я бы мог вас задержать, но чемоданное настроение актера неполезно для театра". Что-то во мне ему было чуждо. В дальнейшем репертуаре меня фактически не было. Но за этот год я успел сделать очень многое: сыграл в театре в девяти пьесах, снялся на молодом куйбышевском телевидении в шести или в семи ролях в телеспектаклях, на радио у меня были какие-то программы, к Новому году я сочинил спектакль-капустник, где в главной роли был все тот же Засухин. Кроме того, Лазарев, видимо, в качестве компенсации за ту маленькую интригу и отобранную роль дал мне возможность режиссерской работы: половину спектакля "Обыкновенный человек" Леонова ставил Петр Львович, а вторую половину ставил я.

До сих пор в моей жизни есть бывшие куйбышевцы. Например, Коля Семенов, известный актер, пришел ко мне после концерта в Симферополе и признался, что он считает себя моим учеником. В Барселоне живет куйбышевский интеллигент Боря Ротенштейн, которого очень ценил и уважал Иосиф Бродский за русские переводы его англоязычных стихов. Так вот, у Бори там своя театральная студия, как-то мы вместе с ним справляли Новый год, и он тоже назвал себя моим учеником.

Я помню многих актеров, режиссеров, с кем работал в Куйбышеве. Например, я очень любил Александра Ивановича Демича, замечательного артиста и отца Юрия Демича, который позже прославился своими ролями в кино и особенно в ленинградском БДТ у Товстоногова. С Демичем-старшим мы вместе играли в "Егоре Булычове", он играл в старинной русской манере. Александр Иванович ведь отсидел, был человеком из Гулага и тем самым вызывал тогда у меня очень сильные чувства. Мы ходили по Волжскому проспекту, и он рассказывал мне о Кольцове и других замечательных актерах, с которыми сидел. И он намекал мне, что знает имя того актера театра Ермоловой, который написал на него донос, но называть не хочет. Это была исковерканная судьба и сломленная сама сущность человеческая. Через какое-то время, когда театр на Таганке начал властями трактоваться как антисоветский, Александр Иванович Демич выступит на всесоюзном слете театров и с нехорошей интонацией скажет: "Пусть Любимов не забывает историю Мейерхольда". Я долго не мог поверить, что Демич мог такое сказать. Но что поделать: так был устроен советский человек, особенно человек сломленный.

А еще я помню, как меня "отдраили" трое мальчишек-призывников. Назавтра они уходили в армию, напились перед этим, увидели человека в шляпе, одиноко идущего мимо Жигулевского пивзавода, и, видимо, посчитав, что шляпа и пиво - понятия несовместимые, стали меня довольно жестоко избивать. Неизвестно, чем бы все закончилось, но мимо проходили авиаторы-инженеры, люди из "подземного" Куйбышева, и они меня спасли. Бросились на выручку, отбили у этих пацанов, за что я им всегда буду благодарен. Они мне даже предложили "ответить" этим мальчишкам, которых крепко держали за руки, но те стояли такие жалкие, что я отказался. Правда, потом была целая история, было судилище над этими пацанами, где я их простил, рассказав им, какая это важная вещь в жизни настоящего русского человека - театр. Водил их по театру, они кивали и обещали никого больше не бить. Весь театр был возмущен, что я их простил и отпустил, а мой любимый Засухин сказал: "Я тебя понимаю, я бы поступил точно так же". Николай Николаевич Засухин и был моей главной удачей в городе Куйбышеве, потому что Монастырский хотя и замечательный режиссер, но его своей удачей я не считаю.

Я и сейчас помню, как в мою квартиру на Волжском проспекте завхоз привез на открытом грузовике матрац и все причиндалы. Квартирка была двухкомнатная, в одной комнате жил я, в другой - семья из трех человек: отец, мать и их замечательный, но очень больной сынок с замедленным развитием, который все время курил в уборной, и попасть туда было проблемой. Вообще проблем было много, но главная - в городе ничего не было из еды. Я ежемесячно отдавал всю свою крохотную зарплату в 65 рублей хозяйке тете Тоне, которая меня кормила. Десять рублей оставались мне на всю остальную жизнь. Но жил весело. Молодость - это всегда весело, а мне был двадцать один год. Правда, я уже успел жениться. Жена заканчивала в Москве институт пищевой промышленности и когда позже она приехала ко мне, то поступила работать на Куйбышевскую кондитерскую фабрику, которая тогда была даже более знаменитой, чем театр. Туда тогда завезли французское оборудование, и куйбышевский шоколад был очень-очень известен, а дед моей жены, кстати, был одним из открывателей шоколадного производства еще в дореволюционной России.

После Москвы супруга быстро поняла, что жить здесь невозможно, и мне к тому же ничего не обещали в репертуаре, так что ее мнение было еще одной причиной моего отъезда из Куйбышева.

- Какой имидж был тогда у Куйбышевского драмтеатра?

- Для советской власти это был один из главных театров периферии. Для самих театралов - всесоюзный гадюшник, лидер в соревновании по категории интриг. С интригами в театрах всегда было в порядке: свергали, вытесняли, замучивали главных режиссеров. Монастырский, слава богу, был интриганам не по зубам. До сих пор, как я знаю, он жив-здоров…

- Ему 92 года, недавно он назначен руководителем тольяттинского театра "Колесо".

- Он был одним из самых мощных режиссеров, вроде Фирса Шишигина в Ярославле. Даже не знаю, с кем еще он может сравниваться.

- По возрасту - с Юрием Петровичем Любимовым.

- В Болгарии в 1975 году мы были на гастролях с Таганкой, и я сказал Любимову, что встретил здесь Монастырского, который, будучи вельможным режиссером, мог выезжать за границу и ставить там спектакли. В Болгарии он и ставил какой-то спектакль, пригласил нас с Любимовым. Но Любимов всегда был очень политизирован, ненавидел советских сатрапов: "Да ты что? Монастырский - на нем пробы ставить негде…"

- Вы с Монастырским после своего отъезда из Куйбышева встречались?

- Да, в том числе, в тот памятный раз, когда всю нашу бригаду с Таганки сняли с поезда в Москве на Казанском вокзале и не пустили в Куйбышев. Вместо всей команды мы вдвоем с организатором гастролей Севой Ханчиным вернулись в Куйбышев, я попытался добиться справедливости у этой самой Денисовой, запретившей наши гастроли. Когда я все-таки пробился к ней, Денисова первым делом наклеветала мне на Высоцкого, что он такой и сякой, а я в ответ стал кричать, что налицо нарушение Конституции СССР, что нас лишают права на труд, какую-то чушь я говорил, но все это на нее не действовало. Я убеждал ее, что все эти годы Высоцкий не пил и не пьет, что это клевета на гражданина Советского Союза, а она мне что-то партийное отвечала. Но когда я сказал ей, глядя в ее ясные глаза, что мне точно известно, что запрет на наши гастроли исходит из Москвы от партийной дамы по фамилии Шапошникова, сказал наугад, но понял, что попал в точку. И, распалившись, заявил, что скоро наступят другие времена, Шапошникову снимут, мы к вам вернемся и поговорим на эту тему. А кем вы будете после того, как ее снимут, я не знаю. Почему-то на нее это подействовало, она не стала мне в ответ хамить, сказала: "Спокойно возвращайтесь в Москву, лично вас я не обижала". В коридоре меня взял под локоток председатель молодежного клуба и, отделив от Ханчина, сообщил: "Причем здесь Высоцкий! Досье на вас с Золотухиным еще покрепче". Это было такое "разводилово": дамочка нам, что театр антисоветский, Высоцкий антисоветский, а товарищ из ГМК - про нас с Золотухиным. Я был свидетелем, как в Окружном Доме офицеров возвращали деньги за билеты. Я очень хотел посмотреть в глаза нашим несостоявшимся зрителям - меня тогда в лицо еще никто особо не узнавал - и поинтересоваться, почему выступление отменено. На афише ведь было написано: "В связи с болезнью артистов". Мне ответили достаточно резко: "Почему-почему! Высоцкого они боятся, театр им неугоден!" Куйбышевские зрители понимали истинную причину отмены концертов.

- А зачем вы поехали тогда в Куйбышев? Ситуацию все равно было уже не изменить.

- Я был горячим, романтическим оппонентом существующего режима в культуре. Не в политике, а именно в культуре. Как и весь коллектив театра на Таганке. Я был более посвящен во все нюансы, потому что на Таганке я был не только актером, но и режиссером, и сценаристом: был автором двух сценариев для Таганки - "Час пик" и "Послушайте". В горячке какого-то мстительного чувства я и рванулся в Куйбышев. Приехав, первым делом отправился в драмтеатр встретиться с Монастырским. Надеялся, что он как-то поможет в этой ситуации - он ведь был членом бюро обкома КПСС. Встретил он меня доброжелательно, как известного актера. Наш театр был не в его вкусе, но он понимал, что такое Таганка - и во всесоюзном, и в мировом измерении. Петр Львович меня выслушал, но сказал, что ничем помочь не может. Я просил его только об одном: помочь встретиться с Денисовой, тогдашним секретарем по идеологии горкома КПСС. Он не помог, и я сам к ней прорвался.

- После этого вы часто приезжали в Самару?

- Не часто, но раз пять - точно. На концерты, на спектакли. Как актер, как режиссер и как литератор. Мои первые литературные опыты связаны именно с Куйбышевом. Здесь я подружился с журналистами "Волжского комсомольца": Кондратовым, Башкатовым - какой был коллектив, какие таланты! Тому "Волжскому комсомольцу" мог бы позавидовать нынешний "Московский комсомолец". Кстати, в день отъезда из города в октябре 1962-го в "Волжском комсомольце" была напечатана моя большая статья, которая называлась "Николай Засухин - актер и человек", - мое прощание с Куйбышевом. И с театром, и с актерами…

Честно скажу, я не очень люблю того себя, который был тогда в Самаре. Глава о самарской жизни в моих мемуарах называется «"Столичная штучка" в добровольной ссылке». Но то, что Куйбышев был для меня школой жизни - это безусловно. В Москве, в тепличных условиях, я бы не пересилил свои природные недостатки - например, нерешительность, и не стал бы тем, кем стал. Мой отъезд из Куйбышева был первым поступком нерешительного человека.

Куйбышев не только ударил меня физически на набережной, но и встряхнул мою жизнь - и актерскую, и режиссерскую, и литературную. Я уезжал из Куйбышева с написанной повестью об актере, которую позже напечатал журнал "Юность". Я ее писал все последние месяцы до отъезда. Тогда я твердо решил уйти из актеров в литераторы. И прежде всего поэтому возвращался в Москву.

Когда-то мне казалось, что Куйбышев был для меня исключительно отрицательной школой, потому что я не был доволен собой, тем, чего я к тому времени достиг. Я был жутко разочарован театральной реальностью, которую считал пошлой, особенно после студенческой романтики. Только со временем я понял, как важен был Куйбышев для моей судьбы.


Виталий Добрусин.
«Самарские судьбы»
№10, 2007 г.




Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (24)


Все материалы, представленные на сайте, взяты из публичных источников. Все права сохранены за авторами материалов.
Сайт не претендует на звание официального и является фан-сайтом артиста.
Вниманию веб-мастеров: охотно обменяемся ссылками с сайтами подобной тематики. С предложениями обращайтесь к администратору сайта по аське 30822468.