smehov smehow
Главная Друзья Форум
   
Биография
Спектакли
Кинофильмы
Телевидение
Диски
Концерты
Режиссер
Статьи
Инсценировки
Книги
Статьи
Телевидение
Кинофильмы
Спектакли
Фотобиография

"За кулисами памяти: несколько слов о театральных мемуарах (Вениамин Смехов, Та Таганка, Время, Москва, 2010)."

Журнал «AvtobiografiЯ», №1, 2012 г.

Марина Балина.

Начну с ‘лирического’ отступления. Судьба преподнесла мне подарок - знакомство и дружбу с любимым актером - совершенно неожиданно. Повод был сугубо профессиональный: встреча с его женой, Галиной Аксеновой, на научной конференции в Париже, за которой последовал ее приезд в мой университет в Америку с целью прочитать спецкурс в наш майский специальный семестр. Все уже было обговорено и распланировано, когда раздался Галин звонок и она сообщила, что приедет она не одна, а с Веней. И как-то сразу вспомнились сумасшедшие поездки из Питера в Москву на один день, только на один спектакль Таганки; счастье от того, что друзья достали билеты и сейчас, ну вот прямо сейчас, начнется этот праздник неповторимого театра. Для меня Вениамин Смехов моих воспоминаний - это мой Воланд, моя радость от встречи с большой литературой, мой Булгаков, не только прочитанный, но и увиденный наконец! Тороплюсь поделиться восторгом предстоящей встречи с сыном, который вырос уже здесь на Западе. Разговариваем поначалу как два коллеги: сын, недавно начавший преподавать в американском вузе, делится своими проблемами, я что-то (как обычно) предлагаю, он с чем-то (что естественно) не соглашается. Уже в конце разговора сообщаю ему о предстоящем визите, и из трубки на меня несется совсем детское и радостное: "Ой, мам, это который Атос, Портос и Арамис?" "Какой Атос! - возмущается моя память - он - мой Воланд!". А в голове неожиданно возникает навязчивое "пора-пора-порадуемся..."! Я гоню от себя эту привязавшуюся ко мне строчку, хочу думать о серьезном: ведь Смехов для меня - это еще и Десять дней, и Гамлет, и наконец Пиковая дама, записанная на диске, где его голос предельно точно передает сложную пушкинскую палитру. А в ушах все звучит это странное "пора-пора..." а в памяти начинают возникать удивительные картинки лошадиных скачек, крутых утесов, выстрелов, звон рапир, мольбы Миледи... Но он же мой Воланд! "Ну, Воланд, Воланд - успокаивают меня разбушевавшиеся воспоминания - но ведь все-таки немножечко и Атос!" Конечно, Атос - умный, грустно-ироничный, мой самый любимый мушкетер из страны детства! И потекли совсем другие воспоминания: о первых книгах, о ночном чтении с фонариком под подушкой, о праздничном веселье, приковавшем к телевизорам нас, уже совсем взрослых людей, с упоением следящих за приключениями лихих мушкетеров. Остается только удивляться тому, что же отбирает наша память из прошлого, что мы вспоминаем, как и когда?

Илья Бражнин вспоминает, что рассуждая о странной природе мемуарной литературы, Анна Андреевна Ахматова называла их "каким-то непроявленным жанром". Ахматова считала что мемуары пишут "...как-то неверно. Сплошным потоком. Последовательно. А память вовсе не идет так последовательно. Это неестественно. Время - как прожектор. Оно выхватывает из тьмы памяти то один кусок, то другой. И так и надо писать. Так достоверней, правды больше" [Бражнин 1978: 419]. Мемуары Вениамина Смехова написаны именно так, по всем правилам 'клочковатой' природы воспоминаний, подмеченной еще Виктором Шкловским [Шкловский 1966: 18]. Его "время - прожектор" высвечивает людей и события "по выбору личных пристрастий", как это утверждает сам автор. Мемуарист Смехов - человек храбрый, он не боится обвинений в искажении истории, так как эта самая история наитеснейшим образом связана лично с ним, а по сему он и пишет ее “как вспомнилось”, не заботясь о том, насколько "политически корректна" его память. Большого мужества стоит сегодня такая фраза как "Я неразлучен с моим вчерашним днем!" И это сейчас, когда на наших глазах происходит повальный отказ от истории, как своей, так и общей. Андрей Немзер, в своей рецензии на мемуарную прозу Николая Климонтовича, пишет: "Иронично-ностальгическая мемуаристика способна не только поглотить все прочие жанры, но, в конечном итоге, изничтожить самое себя. Боюсь, - предупреждает критик, - что скоро мы довспоминаемся до полного выпада из истории" [Немзер 2003: 564]. Но в том-то и дело, что в воспоминаниях о себе и о людях, окружающих его, Вениамин Смехов пропускает эту самую историю через фильтр своих театральных переживаний, делая тем самым каждый виток своей актерской судьбы релевантным отражением своего времени. Та Таганка поражает именно органичным сплетением всех трех компонентов: здесь речь идет об описании своего личного опыта, пропущенного через память - инструмент, с помощью которого можно рассказать о людях, помогавших (и не только) в приобретении профессии и понимании жизни, ну а Таганка - театр объединяет все: это и мир, в котором актер счастлив, и территория его поражений и побед, это его связь с миром внешним (другими) и с миром внутренним (самим собой). Театр становится полноправным участником повествования и 'вспоминает' наравне с самим мемуаристом; это с ним, с театром, ведет автор свой никогда не заканчивающийся диалог, в нем живет он сам и его герои, независимо от той географической точки, где они находятся к моменту воспоминания. У театра Вениамина Смехова нет границ и если, по утверждению самого автора, "судьба переселилась в память", то "прописаны" они обе в театре. И не важно, где расположен этот театр - в Куйбышеве-Самаре, в Москве или в Праге: читатель будет преданно следовать за рассказчиком, околдованный магией непрекращающегося перформанса воспоминаний.

У сегодняшнего российского читателя сложные отношения с мемуаристикой, ведь за долгие годы советской власти мемуарный жанр оказался в полном у нее подчинении. Краткий период хрущевской 'оттепели' не принес этому жанру освобождения от 'голоса власти': даже в диссидентских воспоминаниях личный опыт мемуариста был полностью подчинен задаче конфронтации с официальным дискурсом советской истории. Так, среди главных советских мемуаристов периода 'застоя' оказались член Политбюро с 1926 года А.И. Микоян и генеральный секретарь КПСС Л.И. Брежнев, наградивший сам себя за свои мемуары Малая земля, Возрождение, и Целина Ленинской премией в области литературы.

Мемуаристика последних лет поразила своих читателей прежде всего 'разоблачением' этой самой истории, хотя надо заметить, что этот феномен совсем не отечественного происхождения: 'разоблачение' истории стало явлением повсеместным, им с конца 80-х 'страдает' всемирная история. Публикации всевозможных архивных документов, часто противоречащих друг другу, настолько подорвали доверие к истории, к тому, что принято называть 'историческим документом', что читательское внимание, перенасыщенное 'разоблачениями' гласности перешло в малый регистр: в центре интересов читательской аудитории оказалась частная story, а не эпохальная History. Современная мемуаристика впервые предложила, в отличие от обезличенной 'правды' документа, личную историю, индивидуальный факт, биографию конкретных людей, выживших в истории, которая наконец перестала быть метафорой общественного строя. Оказалось, что у памяти действительно есть свои права, и пишущий по ее праву автор оставляет за ней и собой возможность и вспоминать и забывать, и по-своему пересказывая события и даже придумывая что-то по логике вероятного и необходимого. Мемуаристика оказывается в сегодняшней ситуации лучшим реализмом и тем самым замещает отсутствие убедительных реалистических произведений. Как пишет критик современной литературы Марина Абашева: "[...] отечественный постмодернизм чувствует себя уставшим и немолодым, дать жизнь тексту на все вкусы ему тяжеловато. Но когда на его территорию ступают индивидуальная биография и дорогая сердцу личная тайна - тогда пробуждается и вдохновение, и 'бегущий огонь', и 'розовый свет'" [Абашева 2001: 50]. И сами мемуаристы, и тексты их воспоминаний 'перестраиваются' вместе со временем, раскрываются на смежные жанры 'жизнеписания': дневники, переписку, путевые заметки, чужие воспоминания, которые безбоязненно включаются в ‘личный’ нарратив, отбрасывая в сторону беспокойство по поводу органичности повествования. Память выхватывает ключевые эпизоды жизни наряду с пустяками, главное перемежается со второстепенным, и уже не понять, что же послужило истинным триггером воспоминания.

Вне всякого сомнения, мемуары Вениамина Смехова обладают всеми перечисленными качествами. Так, посвященные годам ученичества воспоминания Вахтанговская школа и Из Москвы в Москву через Самару перемежаются с автоцитатами из записных книжек разных лет, литературными портретами учителей и коллег по театру в Самаре и Москве, отрывками из писем любимого педагога Павла Ивановича Новицкого. В воспоминаниях о годах, проведенных в театре на Таганке - опять записные книжки, портретные зарисовки, цитаты из театральных 'капустников', бессменным автором которых был сам мемуарист. Тем ни менее, у читателя ни на минуту не возникает сомнения в том, что же послужило импульсом для всего этого парада лиц и событий: это всегда неизменный кумир Смехова - его ТЕАТР! Действительно, как тут не вспомнить великого критика: "Любите ли вы театр так, как я люблю его, то есть всеми силами души вашей..." [Белинский 1988:105].

Любовь Вениамина Смехова к театру одновременно и безгранична, и критична: повествуя о театральных постановках автор не обходит острые углы, но и не стремится угодить массовому читателю, увлеченному подробностями быта знаменитостей. Его потенциальная аудитория - читатель ищущий, пытающийся найти за внешней событийностью внутренний мир самого автора. Его читатель не будет стремиться найти в рассказе актера 'правду истории', а скорее поразится этому непреходящему и одурманивающему восторгу опытного актера перед поднимающимся занавесом: "[...] и вдруг я снова с черной тростью торчу под занавесом и за два звонка до пролога вижу, слышу, чую... как в сказке... все, все, все, как раньше!" И пусть в этой цитате спрятана тоска по неповторимому времени старой Таганке, вся она все равно наполнена любовью и трепетом театрального чуда, которым Смехов заражает своего читателя.

Секрет мемуарной прозы Смехова, как мне кажется, заключается в повышенной визуальности его текстов, в их апелляции к зрительной или скорее зрительской (выделено мной - М.Б.) памяти читателей. Его тексты соединяют в себе два элемента - обращение к визуальной памяти зрителя и возможность "вторичного прочтения собственной жизни" как процесса общего выживания в нашей истории. В процесс вспоминания (выделено мной - М.Б.) подключается не только зрительная, но и музыкальная память читателя-зрителя, когда Смехов-Атос рассказывает смешную историю записи романса - 'визитной карточки' его героя Есть в графском парка черный пруд... События картины - этого настоящего 'хита' конца семидесятых - такие знакомые читателю-зрителю, смотревшему телесериал не один раз, перемежаются с рассказами о безалаберных администраторах, полетах 'зайцем', поселковых магазинах с обычным 'ассортиментом' - хлебом, водкой и кефиром - словом, со всеми этими такими понятными атрибутами российской действительности, которые переводят мемуариста и его читателя на новый уровень общения: из рассказчика и его читателя - пассивного адресата текста - они превращаются в соучастников пережитого и прожитого. Именно этот момент соучастия - в жизни, в кино, на сцене, - перенесенный в тексты Вениамина Смехова, делает их такими живыми и яркими. 'Протезированная память' поколения, (термин, введенный американской исследовательницей Элисон Лансберг [Landsberg 1997]) вбирающая в себя не только прожитое, но и увиденное и услышанное, оказывается общей как у пишущего, так и у читающего, и складывается она из всякого сора повседневности. Парадоксальным в этом единстве становится тот факт, что связующим звеном в цепочке общих воспоминаний является не сам актер, а скорее его роли, в которых запомнил его читатель/зритель.

Актерские роли Смехова становятся внутренним двигателем его мемуарного нарратива, собственно воспоминание и строится вокруг прошлых ролей с описаниями борьбы за свое место в театре, собственных успехов и провалов. Читатель-зритель 'видит' своего героя и несостоявшимся Часовниковым из Океана Штейна, и сэром Кэтсби в Ричарде III на сцене куйбышевского театра. И снова Москва, и снова роли: субъективный опыт реальной жизни воссоздается Смеховым как субъективный же опыт жизни на сцене, когда воспоминание выстраивается как перформанс собственной идентичности, где актерское ‘я’ воспринимается через каждую его новую роль. Все накопленные воспоминания выстраиваются в очередной актерский образ, так как связь с реальностью осуществляется прежде всего через роль. Смехов очень подробно описывает процесс формирования такого отношения к миру вне театра, когда вспоминает о себе-первокурснике на грани провала и отчисления из училища: наблюдать за жизнью надо так и для того, чтобы потом перенести ее на сцену.

Вместе с актером читатель скорее 'смотрит', чем читает его воспоминания, в результате чего возникает эффект двойного симулякра. Организуя частную историю жизни вокруг собственных ролей, Смехов создает 'театр своей жизни', в котором роль мемуариста - лишь одна из многих среди уже сыгранных в кино или на сцене. У читателя, к зрительской памяти которого постоянно апеллирует мемуарист, добровольно и с радостью погруженного в события прошлого через фильмы и театральные постановки, возникает иллюзорное ощущение театра без занавеса, где зрительскому глазу одновременно доступны и сцена, и кулисы. Такая 'двойная' оптика освобождает как мемуариста, так и читателя от надоевшего за предшествующие десятилетия требования 'объективно' оценивать прошлое, оставляя при этом за ними право на вполне естественную субъективную ностальгию по уходящей молодости, такой общей и в то же время такой разной.

"Театр обладает волшебной силой - ставить вопросы бытия" пишет в эпилоге своих воспоминаний Вениамин Смехов. Но такой же магией владеет и 'театр памяти' мемуариста, в котором самым неожиданным образом соединяются люди, события, быт, книги, спектакли, музыка, словом, все то, что составляло это самое бытие, которое автор - удивительный рассказчик позволяет нам увидеть и пережить вместе с ним, и щедрость его памяти безгранична! Он с удовольствием дарит читателю свой мир и свое восприятие этого мира, не навязывая своих точек зрения, не требуя верить или не верить, обвинять или оправдывать, не обещая раскрыть закулисные тайны. В театре его памяти, как он нам и обещал, "идет непрерывная премьера" на праздник которой и приглашен его читатель.


Библиография

Абашева 2001: М. Абашева, Литература в поисках лица: русская проза в конце XX века, Издательство Пермского университета, Пермь, 2001.

Балина 2002: М. Балина, "Какой-то непроявленный жанр": Мемуары в литературе соцреализма, // М. Балина, Е. Добренко, Ю. Мурашов (ред.), Советское богатство, Академический проект, Санкт-Петербург, 2002, С. 241-258.

Белинский 1988: В. Белинский, Литературные мечтания. Элегия в прозе, Взгляд на русскую литературу, Современник, Москва, 1988.

Бражнин 1978: И. Бражнин, Сумка волшебника, Лениздат, Ленинград, 1978.

Шкловский 1966: В. Шкловский, Жили-были, Советский писатель, Москва, 1966.

Немзер 2003: А. Немзер, Замечательное десятилетие русской литературы, Захаров, Москва, 2003.

Melat 2005: Helene Melat (dir.), Le premier quinquennat de la prose russe du XXI-e siecle, Institut D’Etudes Slaves, Paris, 2005.

Balina 2003: M. Balina, The Tale of Bygone Years: Reconstructing the Past in the Contemporary Russian Memoir, in Beth Holmgren (ed.), The Russian Memoir: History and Literature, Evanston, Northwestern UP, 2003, pp. 186-208.

Landsberg 1997: A. Landsberg, America, Holocaust and the Mass Culture of Memory: Toward a Radical Politics of Empathy, «New German Critique», 1997, CXXI, pp. 63-86.




Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (15)


Все материалы, представленные на сайте, взяты из публичных источников. Все права сохранены за авторами материалов.
Сайт не претендует на звание официального и является фан-сайтом артиста.
Вниманию веб-мастеров: охотно обменяемся ссылками с сайтами подобной тематики. С предложениями обращайтесь к администратору сайта по аське 30822468.