smehov smehow
Главная Друзья Форум
   
Биография
Спектакли
Кинофильмы
Телевидение
Диски
Концерты
Режиссер
Статьи
Инсценировки
Книги
Статьи
Телевидение
Кинофильмы
Спектакли
Фотобиография

Интервью - "Это был клуб порядочных людей"

Летний антракт закончился - и снова на страницах "Московской среды" директор Дома актера Маргарита ЭСКИНА встречает гостей. Сегодня это один из самых популярных актеров Таганки и благороднейший Атос из "Трех мушкетеров" Вениамин СМЕХОВ.

Вениамин Смехов: Накануне нашей встречи я нашел книгу, подписанную твоим отцом, директором Дома актера Александром Моисеевичем Эскиным: "Последний экземпляр настоящей книги с удовольствием дарю одному из первых моих любимцев, Венечке Смехову". Это было в 1974 году, почти 30 лет назад. Еще нашел открытку: "Дорогой друг Венечка, будем очень рады видеть вас 20 октября на открытии 48-го сезона. Звоните. Ваш Эскин". Это было 20 лет назад.

Маргарита Эскина: Какое совпадение... Мы и в этом году открывали сезон 20 октября. А вообще открыт Дом актера был 14 февраля 1937 года - и 14 февраля мы сгорели. После пожара прошла целая жизнь - 11 лет. Произошли колоссальные изменения в судьбах страны, людей... Да и в твоей тоже...

Смехов: Бог послал мне удачу и везение, чего я совсем не заслужил. И эта удача - прежде всего моя жена Галя. Она театральный критик, историк, журналист. У нее своя работа, у меня - своя, но вместе мы - две половинки из классической песни. Своего рода корпорация. Дом наш был и остается в Москве. За последние 12 лет я поработал в двух российских театрах, на российском телевидении и канале "Культура", с большим восторгом принял участие в записи библиотеки русской классики... Очень часто нас с Галей приглашали для работы на славянских и театральных факультетах американских университетов. Время от времени я провожу мастер-классы в самых разных странах. Ставил и ставлю спектакли в разных странах и городах...

Эскина: Но ведь тебе выпала огромная актерская популярность. Или она для тебя ничего не значит?

Смехов: Когда я за два месяца до путча, возвращаясь из первой своей рабочей поездки в Германию, оказался в аэрофлотовской зоне, моя Галка вдруг заметила: "А у тебя лицо меняется". Люди меня узнавали, перешептывались, и я, сам того не осознавая, набирался значительности. Сиял как блин на сковородке. Уж очень хорошо стало под лучами внимания. Но бывает и неловко. Недавно на театральном фестивале в Омске публика и пресса из меня делали важную особу безо всяких оснований. Там присутствовали наши ведущие критики, которые не могли не посмеяться над этим. Они подсчитали, что за 7 дней я дал 18 интервью, побывал на всех местных телеканалах. Возможно, секрет внимания ко мне, как говорил Платонов, в веществе этой книги - "Три мушкетера" - и, соответственно, фильма. Возможно, в неких особенностях моей роли Атоса, которую я взял напрокат из спектаклей, в которых играл на Таганке.

Не буду кокетничать, мне приятно, когда меня узнают. Тем более что при этом никто не говорит дурных слов. Только хорошие. Но сам я от уз популярности свободен. Честное слово, я не тщеславен. Мне хватает честолюбия. Я, например, спокойно отказываюсь от работы в фильмах, которые мне неинтересны. Сейчас в кино стало интереснее, и я рад приглашениям от режиссеров.

Эскина: Очень хорошо знаю, чем для тебя была Таганка. Но человек непосвященный может подумать, что ты в своем новом, не совсем актерском качестве от чего-то очень важного для тебя отгораживаешься. Возможно, от самой Таганки.

Смехов: Моя любимая Маргошенька, ты одна из тех редких людей, кто слышит чужую боль. А тем, кто глух, объяснять бесполезно. Меня бог миловал - я не знаю, что такое отгородиться. И все мы, для кого значение Таганки выходило за границы театра, пережили страшную трагедию - изгнание Любимова, гибель Эфроса... Мы пережили и низкие сплетни, исходящие из разных органов печати, - что во всем виноваты актеры. Это уж совсем наивно, потому что в советское время актеры ходили по струнке. И не умели противоречить приказам сверху.

Что касается меня... Когда Любимов был фактически выдворен из страны, в театр пришел Эфрос, я, как и мои товарищи, занимал позицию вполне определенную - спасения театра, чести и достоинства причастных к нему людей. В тот период я без диоптрических искажений точно видел, где ложь, а где правда. Хотя гении всегда находятся гораздо выше наших оценок. Например: когда умер Бродский, я понял, что и об Эфросе надо говорить вне категорий добра и зла. И Любимов, и Фоменко, и Рихтер, и Параджанов - они все необычайные. А мы подходим к ним с привычными мерками. Как написал Пушкин в письме к Вяземскому по поводу дневников Байрона - ах, мол, как всем стало хорошо, что Байрон тоже дрянь. Нет, сволочи, он дрянь, но не так, как вы.

Эскина: Просто гении находятся на другом этаже жизни.

Смехов: Но в тот трагический период, когда Таганка осталась без Любимова, многие актеры в Эфросе видели посланца ЦК КПСС, а не Аполлона. Любимов, став изгнанником, сразу взмыл вообще в небеса. Когда он перестал давать интервью, мы поняли, что у него шок и он может даже умереть. Мы жили слухами: он где-то что-то сказал, его кто-то видел...

Эскина: Любимов создал не просто театр, а необыкновенный человеческий организм. Это и Эфрос понимал. Он мне говорил: "Таганка - единственный театр, где я могу репетировать с двумя, тремя и даже больше составами. Такого нигде больше нет".

Смехов: Пусть меня не слышит Эскина, но во всех событиях, связанных с Таганкой, сама она тоже проявила себя как человек самого удивительного и высокого сорта. Она оказалась в единственном или почти единственном числе среди друзей гениального режиссера Эфроса, кто ему сочувствовал. Самые близкие к нему люди не переступили порога Таганки. Это было заболоченное место. У многих тогда появился страх, что Эфрос поставит какой-нибудь советский спектакль. Слава богу, он не поддался. Он остался самим собой. Он ставил Мольера... А начал с пьесы "На дне".

Эскина: Я помню репетицию этого спектакля. В центре совершенно голой сцены стояла кушетка. На ней сидели обитатели дна. Я рыдала. Потому что тут было все - гибель Таганки, мира, каким я его себе представляла.

Смехов: Мы играли смерть своего театра-дома.

Эскина: Из того, что происходило, я многого не понимала, да и не знала. Конечно, осознавала всю несправедливость отъезда Любимова. Видела, что Веня Смехов, человек, с которым я связана какой-то особой ниточкой, занимает вполне определенную позицию. А с Эфросом, пока он не пришел на Таганку, прежде я ведь даже никогда не разговаривала. Но когда я увидела его глаза (какие это были глаза!), то поняла, что пошла бы с ним куда угодно. В то же время я не могла не видеть, что актеры не совершают ничего оскорбительного по отношению к Эфросу. А жалко было абсолютно всех. Возможно, актеров - больше, потому что я их очень люблю. Их состояние напоминало какую-то массовую трагедию, на которую и пера Шекспира мало.

Смехов: Но одновременно мы пережили и "тьму низких истин". Сначала значительная часть интеллигенции восприняла адекватно все, что происходило с Таганкой. Но впоследствии, когда, возможно, благодаря мастерству идеологов пятого управления КГБ было сказано: "Стоп! Любимов - непроизносимое имя. А Эфрос спасает Таганку" - вдруг стали послушно кивать партии и правительству... "И культурные люди стали на точку зрения следствия", - написал Булгаков в "Мастере и Маргарите". Хотя были и высокие поступки. Скажем, Галина Борисовна Волчек и театр "Современник", не вмешиваясь в жизнь Эфроса, с первого дня протянули руки помощи всем тем, кого эта история сильно ударила. Но в целом все происходило, как в чеховских пьесах, где интеллигенция проболтала Россию...

Эскина: Но в самом театре ситуация оказалась куда драматичнее. Кто-то выдержал эти потрясения. Но убиты были все...

Смехов: ...включая и блестящих эфросовских актеров. Как писал Валентин Гафт в те ужасные дни: "На дне покоятся останки. Лишь трое выплыли с Таганки". С Анатолием Васильевичем остались те, кто его очень любил. Те, которые считали невозможным остаться, а именно - Филатов, Шаповалов, Боровский и я - мы ушли. Точнее, эмигрировали в "Современник". Потому что на тот момент Таганка перестала быть местом искусства, а стала местом политическим.

Эскина: Но Таганка всегда была политическим местом.

Смехов: Тем не менее даже влияние искусства при Любимове оставалось опосредованным. Любимов создавал сложные вещи, с которыми до сих пор разбираются театральные специалисты во всем мире. Одна из 10 книг Французской академии искусств так и называется - "Любимов и Таганка". Академик Капица, который прекрасно знал английский театр, так как долгое время работал в Англии, сказал: "Во всех театрах скучно, потому что я все там знаю. А с Таганкой появилась новая эстетическая информация". Знаете, наш общелюбимый с вами человек, Булат Шалвович Окуджава, который любил бывать и на спектаклях Таганки, и на ее вечерах и капустниках, незадолго до смерти сказал мне: "А ты напрасно думаешь, что мне все ваши спектакли нравятся. Мне и в "Современнике" спектакли нравились, и у Захарова. Да и вообще я человек нетеатральный. А на Таганку любил ходить, потому что это был клуб порядочных людей".

Эскина: Трагедия и в том, что на одной площадке свели не просто хорошего человека и плохого, а два абсолютно разных художественных мира.

Смехов: Этот театр был создан в первую очередь Любимовым. И мне повезло там быть - "в нужное время, в нужном месте". Юрий Петрович всех наградил и добром, и славой в нашей совместной работе. Очевидно, и мы его наградили, пусть он и не догадывается об этом. Дай бог и дальше жизни и судьбы Любимову и актерам, старым и молодым, которые сейчас служат в этом театре. Но сегодня это уже судьба одного из многих театров... И хватит! Сколько же можно быть одними из лучших в мире? Эскина: И все-таки... Как-то мы с папой ехали на Таганку и вдруг встречаем тебя в метро. Кажется, что тут особенного? Но ты был человек с Таганки, а все без исключения ее актеры тогда были небожителями. Как ты вообще сумел от нее оторваться?

Смехов: Понимаешь, я всегда был болен кочевьем. С детства хотел заниматься литературой, но в актеры сбежал не в последнюю очередь потому, что актерство сулило удачу дороги. Когда на ранней Таганке задули ветры невзгоды и нам стали запрещать выезжать даже за черту московской оседлости, мне было грустно. И не только потому, что такого рода запрет разрушает статус свободы человека искусства. Но это был и запрет на само движение - на дорогу. Хотя признаюсь, когда мы ездили на гастроли, я кивал Любимову, который говорил: гастроли портят спектакли. Кивал, но был очень доволен нашими выездами. Однако впервые в длительную и прекрасную поездку по разлагающейся и коммерциализирующейся державе я отправился 12 лет назад. Таганка тогда вернулась в свои, любимовские, берега, а меня ждали Эстония, Нарва, Питер, Одесса... Во всех этих точках я снимался в фильмах "Двадцать лет спустя" и "Тридцать лет спустя"... Я дрожал, решаясь на такое приключение. Я же был фанатик Любимова, к тому же уверенный в том, что без меня театр через пару месяцев развалится. Театр не развалился.

Это была уже другая жизнь и другая Таганка, хотя возвращение Любимова до сих пор остается чудом. Все-таки это первый русский эмигрант, вернувшийся не в виде праха, как Шаляпин, а живьем и в радости труда.
К тому времени я уже занимался режиссурой, телевидением. Потом меня пригласили в Германию поставить оперу, в Израиль - драму, в Америку тоже драму... И тогда мы договорились с Юрием Петровичем о моем принципиальном и вечном присутствии в этом театре. Я повис в галерее фотографией, которую, правда, иногда снимали, потом вешали обратно... Но это уже история нашей театральной коммуналки. Тем не менее моя трудовая книжка лежит на Таганке. Я артист Таганки. По договоренности с Юрием Петровичем я играю, когда могу, некоторые старые спектакли. Новых ролей нет. Но мне и того, что раньше было, более чем достаточно. Теперь я уже могу выбирать. Все, что я делаю последнее время, можно назвать коротко и просто - я репетирую свободу. "Я был привязан навсегда цепью к Таганке. Потом цепь сдана в архив, и я, как с цепи сорвавшийся, побежал по свету". Так, кажется, написано в предисловии к моей книге. И это правда.

Эскина: Но прикован все-таки к сцене!..

Смехов: Тогда я бы работал так же, как мои товарищи. Посмотрите на Табакова. Это человек огромной славы, таланта, в том числе и административного... А не играть не может. Так и Саша Калягин. Я же получаю удовольствие от других моих театральных проделок. За последнее время я поставил шесть опер в Германии, "Кармен" в Голландии, в любимой Праге вместе с нашими замечательными художниками Морозовой и Даниловым три месяца работал над "Пиковой дамой". И роман с оперой продолжается, хотя в Германии и других странах этому мешает экономический кризис. Но я спокоен. Мне уже так много повезло, что можно "поспешать, не торопясь".

Эскина: Я очень люблю твой спектакль "Али-Баба", который записан на пластинку.

Смехов: Ее тираж уже перевалил за 4 миллиона. Но ведь и компания там подобралась прекрасная: Джигарханян, Юрский, Табаков, Тенякова, Филатов, Зоя Пыльнова и, конечно, композиторы Никитин и Берковский, написавшие музыку к моему шальному тексту. Эту пьесу я поставил и в Израиле. Ее перевели на древний язык этой страны. Только вместо "Персия" пели "Туркия" - так им показалось вернее. Половина актеров были "древние" евреи. А другая половина - "древние" арабы. Али-Бабу совершенно замечательно играл мальчишка-араб. На премьеру пришли журналисты и стали спрашивать, какие у нас были политические конфликты за репетиционный период. И тогда актеры открыли рот и с включением большого количества нецензурных слов послали журналистов. Причем хором - и евреи, и арабы. И правильно: театр должен соединять людей и презирать политиканство.

Эскина: А как вообще тебе работается с актерами?

Смехов: Радостно. У меня ведь какие были "послушники" в актерах? Табаков, Смоктуновский, Коренева, Бортник, Юрский, Джигарханян, Филатов... В телетеатре я даже Петра Наумовича Фоменко когда-то снимал как актера. Когда Леня Филатов в прошлом году узнал, что снимаю Славу Невинного, он сказал мне: это реальный великий русский актер. Это был "Лекарь поневоле". А в роли Мольера согласился петь и сниматься наш классик бардовского искусства Юлий Ким. Снял и Витю Шендеровича, и ставшую теперь звездой Марину Александрову. В двух ролях снял и свою дочь.

Эскина: Мне очень интересна твоя дочь Алика. Когда-то я прочла твой совершенно блистательный литературный опус, написанный к десятилетию Таганки. А через много лет в интервью Алики вдруг узнала тебя и просто заболела ею. Настолько она глубоко и интересно размышляла. Потом увидела Алику в нескольких ситуациях - и решила, что все-таки она для меня чужая. Еще через какое-то время встречаю ее на годовщине авторского телевидения и вижу совершенно новую женщину - современную, элегантную, сдержанную, удивительно стильную... И тут я подумала, что, наверно, в том давнем интервью и было то, что в ней главное. Она просто в пути, поняла я. Принимаешь ли, однако, ты в этом процессе участие?

Смехов: Когда меня спрашивают о детях, мне всегда хочется сначала рассказать о старшей дочери - Ленке. Она, правда, особенная - красивая, талантливая как литератор. И конечно, она влияла - и очень правильно - на Алику. В нашем доме вообще действовал закон влияния. Ленка - это то, что в наше время редкость: это красивая, правильная речь. Их мать - высокограмотный и литературный человек. Я тоже не могу жить без слова и даже говорю, что моя родина - русский язык. Потом, кстати, я узнал, что так же и Бродский говорил. (Вернее, извини, я - как он.) Алика же оказалась скорее васильком среди ржи, чем нормальным растением. Она все время сбегала от той судьбы, которую ей мама с папой сулили. Но это еще не означает, что она уходила далеко. Она просто искала свой путь и таки нашла его, причем что очень важно - сама. Она проделала кульбиты, о которых ты упомянула, но кончилось все моей любимой темой - возвращением.

Алика вернулась к какому-то очень важному пункту своей женской биографии, где много стиля, вкуса, покоя... Наверно, в таком выборе мое начало тоже играло важную роль: я меньше назидал, поскольку сам был таганцем, а в том числе и поганцем. Я постоянно водил девочек в театр, который воспитывает сам по себе. Алика была просто обречена поступить в актрисы, как говорится, по блату. Направо пошла - к Калягину пришла, налево - к Этушу. Но Алика пошла в музыку и самостоятельно поступила в Гнесинку.

Сейчас Алика очень известна, и мне это приятно. Сначала я боялся, что ее популярность связана с тем, что она поет песни для попсы. Ее песни для меня чужие. Она ведь воспитывалась на классической традиции, на любви к опере, оперетте, бардам... Рядышком были близкие нашему дому Филатов, Высоцкий, Визбор, Окуджава, Сидур... И вдруг она поет песни, где ни текста, ни слов... Но потом я понял, что прежде всего она актриса - даже по нашей совместной работе. И сегодня мне нравится путь и Алики, и Лены.

Эскина: У тебя очень счастливый брак. И в каком возрасте ты встретил свою Галю?

Смехов: В классическом: мне было 40 лет. Галочка тогда только окончила Ленинградский театральный институт и проходила у Любимова практику. Она была настолько хороша, что в нее сразу влюбился весь мужской состав Таганки (не исключая Володю Высоцкого). Я же и не рассчитывал на ее внимание, потому что довольно спокойно к себе отношусь. А к ней очень неспокойно относился. К счастью, оказалось, что это взаимно. Вот кто благословил меня на новый поворот жизни: Владимир Тендряков и Юрий Трифонов. Спасибо им, потому что ситуация ведь складывалась прискорбная. С женой к тому времени мы уже понимали, что наша совместная жизнь не удалась. Но мне было очень тяжело расставаться с детьми. Все это пришлось пережить.

Сейчас с Галочкой мы вместе уже более 20 лет, и это непоправимое чудо. Я каждый день живу заново. Таких случайностей не бывает. Наверно, наша встреча нарисована там, наверху. Очень важно, что наш союз приняли мои родители, а также близкие и главные опекуны нашего романа - живущий ныне в Париже Борис Заборов, которого теперь называют нашим великим художником, и Юрий Визбор.

Эскина: Прозвучала фамилия Визбора, и я вспомнила, как прекрасно при свечах ты вел бардовские вечера в Доме актера...

Смехов: На таком вечере не смогли быть Окуджава и Высоцкий. У Володи зато был потрясающий вечер - и актерский, и авторский - в Доме актера в 1967 году. Помню, как сказал твоему папе о том, что хочу пригласить на "Свечи" Визбора. Он удивился, потому что про Юру многие "взрослые" вообще ничего не знали. Говорю это с персональной гордостью, поскольку на следующий день после "Свечей" твой папа позвонил и сказал: "Это было открытие". Попросил передать Юре восторги от всех кумиров, сидевших в зале: от А. Райкина, М. Ульянова, А. Аджубея... И теперь я удивляюсь: прошло 19 лет после смерти этого скромного, спокойного барда, который никак не рассчитывал на долгую славу, а на последнем грушинском фестивале собралось 270 тысяч человек. Разве не удивительно? Время сейчас страшное, косноязычно-коммерческое, распадаются человеческие связи... А Визбор - соединяет!

Эскина: В свое время Анненков мне рассказывал, что в его теле есть приборчик. Нажмешь на него - и на сцене он, скажем, герой-любовник. Потом, по окончании спектакля, нажал опять на приборчик - и все забыл, что делал на сцене. Но сейчас немало людей, которые и в жизни ведут себя так, словно в них встроен какой-то компьютер.

Смехов: Это просто другое поколение, даже здоровье другое. Это люди, которые могут выкрутиться из того клинча, в котором находится страна. Я думаю, вся "Бригада" такая. Как написала аспирантка-немка у Гали: "Этот фильм про то, что люди хотели быть счастливыми, живя честно. Но жизнь заставила их становиться счастливыми через убийство. Только так они могут сохранить себя".

Эскина: За последние годы ни один фильм не вызвал столько самых противоречивых оценок, как "Бригада".

Смехов: Исходное начало в этом фильме все-таки благородное. Согласитесь, невозможно не любить дружбу, будь это "Три мушкетера" или "Три товарища". Увы, в "Бригаде" продолжением дружбы стали преступления. Конечно, это страшно. Но утешает то, что все это сочинено. Зато профессиональный уровень фильма позволяет нам, уже не стесняясь, смотреть на Голливуд не снизу вверх. Это тем ценнее, что наша страна все-таки была специалистом по фабрике слез, а Голливуд - фабрика грез. Мы не любили их и завидовали. А сейчас стали создавать фильмы, которые ничуть не уступают этому уровню.

Эскина: Не поделишься своими планами?

Смехов: Мне интересно заниматься режиссурой - и как выпускнику вахтанговской школы, и как ученику Фоменко. Поэтому, не рассчитывая на многое, хотелось бы поставить еще два-три драматических спектакля. Хотелось бы сделать несколько телевизионных программ, посвященных Саше Черному, Игорю Северянину, Бродскому... Не прочь сняться у хорошего режиссера и с непротивным сценарием. Надо дописать книгу "Жизнь в гостях". По сути это то, чем я принципиально занимаюсь в этой жизни.

Мне вообще кажутся странными люди, которые отстраивают гигантские дома. Они думают, что это и есть счастливое будущее. Я не мыслю себя в категориях усадебной оседлости, я мыслю себя в категориях "жизни в гостях". Жизнь, как известно, очень коротка. И мы в гостях - откуда-то пришли, по какому-то сценарию живем... Сейчас вот оказались с тобой, дорогая Маргоша, за одним столом. По-моему, благодаря метафизике. Это пронеслись какие-то благие ветра, не нами устроенные. Так же и наш уход предопределен. К чему тогда красивый камин в двухэтажном доме? Я предпочитаю тратить заработанные деньги, чтобы посмотреть в этом мире что-нибудь новое. Я люблю ездить, потому что люблю жизнь. И мне очень хочется продолжать жизнь в той компании, в которой я существую.

Наталья КУЗИНА .
"Московская среда", 26.11.2003 г.




Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (24)


Все материалы, представленные на сайте, взяты из публичных источников. Все права сохранены за авторами материалов.
Сайт не претендует на звание официального и является фан-сайтом артиста.
Вниманию веб-мастеров: охотно обменяемся ссылками с сайтами подобной тематики. С предложениями обращайтесь к администратору сайта по аське 30822468.