smehov smehow
Главная Друзья Форум
   
Биография
Спектакли
Кинофильмы
Телевидение
Диски
Концерты
Режиссер
Статьи
Инсценировки
Книги
Статьи
Телевидение
Кинофильмы
Спектакли
Фотобиография

АБОРИГЕН ТАГАНКИ

Любимовская Таганка, "театр свободы внутри тюрьмы", начиналась с "Доброго человека из Сезуана", где Вениамин Смехов был Третьим богом, а в "Мастере и Маргарите" уже самим Воландом. Все чудеса легендарного театра происходили на глазах этого актера - аборигена Таганки.


       Третья попытка.

- Когда к нам в Театр драмы и комедии в 1964 году пришел Юрий Петрович Любимов, он оставил группу актеров и в "Добром человеке" поручил мне роль Третьего бога. И это уже был третий случай, когда мне хотелось уйти из театра, ибо - что такое Третий бог? До этого меня выгнал из Щукинского училища мой учитель Владимир Этуш. Потом я мучался в театре города Куйбышева и сбежал оттуда. А третий раз - московский Театр драмы и комедии, который оказался еще хуже, чем Куйбышев.
После Куйбышева я тыркался в Москве в разные театры. Одна знакомая посоветовала: "Иди в Театр драмы и комедии - театр плохой, но зато там есть хорошие актеры. Перезимуешь, а там видно будет". Театр доморощенный, публики никакой. Но актеров действительно встретил замечательных. К концу первого сезона появился Петр Фоменко - и я задержался.
В это время в стране уже что-то менялось. Руководство СССР обратило внимание, что Ромео и Джульетту у нас, в основном, играли люди за 70. Имелся приказ о расформировании театра, нас смотрели разные комиссии. И тут любимовская компания с "Добрым человеком из Сезуана" въехала к нам. Началась знаменитая Таганка. Но я - только Третий бог.
Потом вывесили объявление, что планируется экспериментальный спектакль под названием "Антимиры" по стихам Вознесенского; все желающие могут прийти на репетиции. Но вызываются лишь Губенко, Золотухин, Высоцкий. Любимов возмущается: "Что за активность в этом театре? Я вывесил объявление - хоть бы один записался".
В ноябре Любимов услышал от меня на репетиции "10 дней": "Вы всех желающих приглашаете на репетиции "Антимиров", но при этом вызываете только избранных Вами". Любимов вскинулся: "Где это написано?" И тут же стал ругать директора и завлита - они всегда были готовы для битья. И в этот же день на доске объявлений карандашом была начертана снизу моя фамилия. С этого, собственно, началась везуха, которую нельзя было запрограммировать.
Я был активен, стихи вызывали во мне именно актерский зуд. Когда вышли "Антимиры", мы были именинниками. Наша сцена с Высоцким, где он играл циника, а я, пародируя его, изображал советского оптимиста, была одной из лучших. Это было сделано очень студийно, я бы сказал, очень студенчески - в разных углах театра репетировались разные куски. А Любимов собирал, освещал, уже тогда полюбив электричество в прямом и переносном смыслах. А режиссером был Фоменко.
В "Антимирах" были еще какие-то лидерские моменты. У Высоцкого - "Ода сплетникам", у Демидовой - монолог Мерлин Монро. Вот это и было - из ничего сделать театр. И все длилось ровно столько, сколько жила легендарная Таганка, - 5-6 лет.


       Новая информация

- Считаете, срок таганковской легенды - всего пять лет?

- Я говорю об уникальной Таганке. Потом мог появиться какой-то замечательный спектакль, а тут все подряд были замечательными. В одну из передач на телевидении "Театр моей памяти" я вытащил Окуджаву. Был пятнадцатиминутный, один из последних, разговор с Булатом. Я был уверен, что имею дело с другом и поклонником Таганки, членом худсовета, заставлявшим нас говорить ему "ты" именно потому, что мы все - как бы одной крови... И вдруг Булат мне сказал: "А ты думаешь, мне так нравились ваши спектакли? Нет, Веня, я и "Современник" любил".
Для нас, актеров Любимова, "Современник" - это все то, что до нас; Товстоногов - просто таировский эпигон; Ефремов вообще не режиссер, хотя артист-то очень хороший; а оригинален один Эфрос. Спрашиваю Окуджаву: "За что же ты любил нас?" Отвечает: "Как клуб порядочных людей".
Помню вечер, когда у нас в театре сидели всякие академики, физики-химики офигенные и говорили, что избрали нас своими кумирами. Я спрашиваю: "Почему вам так понравилась Таганка?" Я-то ее все время изнутри ощущал как самодеятельность, потому что Любимов - да, колосс, а в остальном у нас много переборов. И вдруг слышу в ответ: "В театр ходить скучно, потому что там работают по старому расписанию реализма. А Таганка - это очень новая информация, в которой много и от реализма, и от авангарда, и от того-сего, - словом, нечто свежее".
Хотя... Где-то в 1967 году смотрел "104 страницы про любовь" Радзинского у Эфроса и ужасно гневался на зрителей. Выходят после спектакля и говорят: "Ну, актеры с Таганки - это театр, а тут что?.." Я разворачиваюсь и гневно возражаю: "Если у вас в кармане три хорошие монеты, почему вы выбрасываете одну? Вы же будете беднее". То есть Ефремов, Эфрос, Любимов - такое триединство было короткое время на высоте.

- Как вас оценивали в Ленинграде?

- В Питере все началось с апреля 1965 года: мы играли "Антимиры", "Добрый человек" и "Герой нашего времени". Нас ошарашило, какие люди пришли нас приветствовать - товстоноговцы! Они, конечно, подсмеивались над нашей командностью: "Что это за коллектив?! Любимов делает марионеток". Пошли разговоры о театре, где подавлена актерская инициатива, где Любимов - лишь один гений...

- Как Любимов придумывал спектакли?

- Для Любимова очень важно было соавторство. Импульсы он получал от своих авторитетов. Это - близкие ему люди вне и внутри театра. Часто художники, скульпторы - все, кого он звал, - работали бесплатно: для него было не жалко. Когда задумывался спектакль "Десять дней, которые потрясли мир" по книге Джона Рида, он обратился ко всем, кто умеет что-нибудь делать - кувыркаться, танцевать, режиссировать, сочинять.
Были использованы и мои пристрастия - словесничество, литературность и страсть к режиссуре. Музыку писали Хмельницкий и Васильев, к ним присоединился Высоцкий. Потом нашлись свои певцы, гитаристы... И это делалось без всякой мысли об авторстве: все шло в один котел.


       Разоблачение магии.

- Что Вас поражало в режиссере Любимове?

- Меня до озноба поражало соединение в нем интеллектуального начала с цыганской страстью.
Когда читаешь о других главных режиссерах, понимаешь, что он - в ряду диктаторов (я это называю - единственная форма узаконенной монархии). А иногда кажется, что он - предатель. Любимов - абсолютно непонятный человек, но вызывающий так много килограммов благодарностей, что все остальное измеряется в граммах. То, что он делал, освящено театральной историей, спецификой театра, и слова "предательство", "обман" разбиваются, как только ты вспоминаешь, что он успел сделать, как много сотворил настоящего.
Однако в чем он неизменен, так это в отсутствии благодарности.

- К кому?

- К актерам, к соавторам. Ну, да, читайте все его интервью. Режиссер Андрей Смирнов мне рассказывал, что снимал к 85-летию Любимова фильм и объяснял ему, какой он, Любимов, гений, вернее, как ему повезло работать с такими соавторами, как Боровский, Шостакович. Ответ сегодняшнего Любимова (дай Бог ему здоровья): "Все это я сам придумал".
Про чудеса театра Любимова я могу рассказать свою историю, дать внутреннее объяснение этого чуда.
Любимов сам по себе - необразованный режиссер. Он из актеров - сладких, симпатичных, более-менее успешных, среднего таланта. Любимов необразован в области живописи, изобразительного искусства - все нахватано на уровне интуиции. Он не музыкальный человек, нет слуха. В области литературы тоже скорее нахватанный, чем начитанный. В поэзии наивен: по Любимову, читать стихи надо по знакам препинания - ему так кто-то сказал. Вот составные.
А дальше начинается магия. Он собирает спектакль, слышит всех, превращает сделанное кем-то в нечто другое... Потом вдруг мы въезжаем в период, когда он никого не слушает, а начинает освещать, редактировать, резать, собирать, сочинять, перестраивать и фиксировать. Дальше - генеральная репетиция. Ему кажется, что это провал, а приходят зрители - триумф.
Фантастика. Почти все неправильно. Но это - магия!

- Злые языки говорили, что Любимов только представляется леваком...

- ...а на самом деле у него рука в ЦК? Какая рука в ЦК, когда за каждый спектакль его издергивали, уничтожали, да еще как!
Я и Игорь Кваша как-то навещали Райкина после инфаркта. Он рассказал, как Егорычев, тогдашний секретарь Московского горкома КПСС, открыл рот и заорал на него - и вот он, Райкин, готов: "Лежу сейчас, понемножку отхожу и думаю: а Юра Любимов получает это каждый год по два-три раза - какие же нужны силы..."


       Чужой человек.

- Вы - очевидец прихода на Таганку Анатолия Васильевича Эфроса, сменившего Любимова...

- Предыстория смены власти в театре такова.
В 1983-м Любимов по своим творческим делам был в Лондоне. И вот 2 сентября советские летчики сбили корейский самолет с 269 пассажирами. Любимов дал газете "Таймс" интервью, которое крайне не понравилось нашим властям. Посольские пришли в Лондоне на премьеру "Преступления и наказания", и Филатов, советский дипломат, сказал Любимову: "Преступление Вы уже совершили - за наказанием поезжайте в Москву". Услышав эти слова, Любимов попросил защиты и остался на Западе. Иначе, подозревал Любимов, с ним могут сделать в СССР то же самое, что и с академиком Сахаровым.
Последний спектакль любимовской эпохи "Товарищ, верь" состоялся 19 апреля 1984 года, а назавтра была назначена встреча с начальством. На 10 часов мы назначаем свое собрание. Мы - это Губенко, Золотухин, я. Обращаемся ко всем: "Театр должен жить. Любимов - там, он не хочет оставаться там. У нас есть шанс его вернуть. Поэтому ни слова, враждебного Эфросу. Договорились?" - "Договорились". Вдруг один актер говорит: "А я все равно скажу, что эта эпоха - говно!" - "Делай что хочешь, но помни, что ты - с коллективом".
Началось представление, начальство очень хмурилось, потому что ни одного аплодисмента, никто не встал.
Забегая вперед, скажу, что Эфрос был потрясен тем, что мы совершенно не похожи на актеров, что мы - команда. Он-то думал, что мы марионетки, что Любимов работал хлыстом.
После выступления начальства и представления: "Вопросы есть? Вопросов нет", все обрадовались. И тут Медведев говорит: "Я хочу сказать". - "Слово народному артисту..." Тот встал: "Я хочу сказать, что сегодня - похороны театра". Тишина. Потом Маша Полицеймако: "Анатолий Васильевич, вас так любил Юрий Петрович, без преувеличений он вас спасал, когда вас гнали из Ленкома. Как вы могли прийти?"
Встал Эфрос: "Я очень уважаю Юрия Петровича. Что делать - так произошло. Пройдет время, и вы поймете, что все было к лучшему". Опять кто-то (кажется, Таня Жукова) говорит: "Я помню, как мы работали с вами в "Вишневом саде". Сейчас вы говорите, что так произошло, а это - страшная беда".
На меня начинают смотреть мои товарищи, по какому-то товарищескому закону я должен был что-то сказать. И я в своем дурацком духе говорю: "А мне кажется, что все всё понимают. Мы взрослые люди и понимаем, что все шло так, как должно было идти у людей типа Анатолия Васильевича. Перед тем, как прийти в театр, он позвонил Боровскому, поговорил с Демидовой, поговорил со мной, поговорил с теми, кого он хорошо знает, и сказал: "Ребята, у меня на Бронной неважно идет, у вас тоже неважно идет - давайте поработаем, тем более начальство этого хочет". Это первое. Во-вторых, мы знаем, что хорошо, что плохо, мы знаем, какая разница между Иешуа и Иудой". (Ночью по "Голосу Америки" было сказано, что ведущий артист театра на Таганке назвал Эфроса Иудой).
Эфрос после меня берет слово: "Я понимаю, Веня, что ты имеешь в виду. Я действительно должен был бы поговорить с теми, с кем я в хороших отношениях, - с Аллой Демидовой, с Давидом и с тобой. Но я - другой человек. И поверьте, так будет лучше. Вопросов нет?" - "Нет".
Разошлись. И Эфрос на следующий день потребовал, чтобы меня исключили из художественного совета. Медведева выгнали из театра.
Прошло два месяца жизни при Эфросе, и я увидел, что артисты, с которыми мы договорились, что будем терпеть его ради Любимова (нас вызвали и объяснили, что выступления за Любимова имеют политический характер), приспосабливаются к новой власти и начинают вести себя с Эфросом, как с любимым отцом. А подхалимаж начался всего через неделю. Тем подлее, конечно, фраза Виктора Розова, что Таганка его, Эфроса, убила. Таганка стелилась перед Эфросом.

- Ну а сама по себе личность Эфроса разве не обладала достаточной магией, чтобы сделать актеров такими гибкими? Ведь актеры больше отзываются все равно не на власть. Одно дело работать с властью, а другое - все-таки с режиссером.

- Заманчивость Эфроса на первых разборах была очевидна. Его первый спектакль, который он поставил, придя на Таганку, был... "На дне". Нарочно не придумаешь: так наложились события за кулисами на то, что происходило на сцене. Мы играли окончание своей жизни. И я это играл, и Ваня Бортник...
Политика первого периода у Эфроса была довольно жесткой. Нам запретили все выезды, меня лишили всех видов заработка. Только детский театр меня спас, ставили мою пьесу "Мы играем Маяковского". Ну, мы с Галей (Галина Аксенова - режиссер, педагог, жена В. Смехова - ред.) намеревались уехать куда-нибудь в Тулу учителями.
Тогда я написал две работы про все это. Одна называлась - "Тартюф, или Обманщик". Там изложены факты, но с сарказмом, диким, безумным, за который мне сегодня стыдно. Но тогда пришедшие на Таганку казались мне победителями: Оля Яковлева, любимая актриса Эфроса, швыряла в меня туфлями. Оля, моя подруга, с которой я делал на втором или третьем курсе студенческие работы. На Таганку она пришла как враг. А им казалось, что это мы враги. Что же до Любимова, то он был просто потрясен, что именно Эфрос согласился принять его театр.


       Шпиономания.

- В апреле 1984-го на Таганке сменилась власть, и тогда же любимовскому театру исполнилось 20 лет...

- Сначала собирались отмечать юбилей в театре - капустник, "Добрый человек", гости. Потом отменили капустник. Потом - спектакль. Выяснилось, что и гостей нельзя. Просто предложили на репетиции выпить по бокалу шампанского, лучше - по чашке чаю с пирожными. Наконец, на доске вывесили: в театре в дни юбилея, 22 и 23 апреля, - выходные. Театр опечатывают.
А накануне меня позвали в парторганизацию, хотя я не член партии. Они все сидят, мои товарищи, члены партбюро. Разговариваем. Я поначалу выламываюсь, потому что не понимаю их фальшивого тона. После незабываемой фразы: "Вы хотите сказать, что вы - патриот, а мы все - не патриоты?" - я сорвался: "Есть разные формы патриотизма. Вы - на словах, а я могу себя сжечь за то, что люблю этот театр".
Когда через несколько дней театр опечатали, за мной ездила машина КГБ: мол, он дал знать, что себя сожжет. Ленька Филатов замечательно пошутил: позвонил на проходную и сказал: "Сейчас привезут две канистры - так это для Вени Смехова. Он скоро подъедет. Передайте ему, пожалуйста, что канистры - с бензином".
Машина КГБ на самом деле была, даже две. Мы ехали куда-то на похороны, и Галка моя, которая была настоящим агентом, уследила. Я стал метаться, чтобы сбить слежку, и возле суперважного объекта, Генштаба, вместо левого поворота, куда показывал, резко свернул в туннель. Через две секунды эта машина шла сзади. Любую машину бы там арестовали.
Потом на телевидении я говорю своим партнерам: "Ребята, хотите посмотреть на машину КГБ, номер такой-то... Вот я двинусь с места на своей, она за мной поедет". - "Ну, ладно, Веня, - это же шпиономания!"
Пожалуйста: я сел, двинулся, и откуда ни возьмись - эта машина. Я обернулся на них, у них лица были такие, что кино надо снимать!
А 20-летие мы все-таки отметили. Совершенно фантастическое празднование в ресторане Дома литераторов устроил нам Булат Окуджава.


       Сироты при живом отце.

- Значит, вы все-таки ушли из театра?

- Я не имел права не уходить: там уже нельзя было вернуть контекст.
Знаете, что такое отсутствие контекстуального климата? Я знал Лушу Варшавскую, жену знаменитого писателя-фантаста. Луша Варшавская была приемной дочерью Маяковского, Оси и Лили Бриков. Я спрашивал у Луши: "Опять пошли слухи, что Лиля была чекисткой. Что Вы на это скажете?" Она помнила годы с Маяковским. - "Я вам вот что скажу, Веня. Если они опять захотели бы затравить Лилечку и действительно у нее были бы такие дела, то доказательства нашли бы там, в архиве органов. А бумажка, которой размахивали, лежала в архиве МИДа, потому что Лилечке надо было срочно ехать в Лондон к родителям Оси, а визу так быстро не делали. И она пошла к Агранову, другу семьи и любовнику ее".

- Говорили, что любовником он не был.

- Нет, это точно. Она ничего не скрывала. У нее была шикарная фраза, на все времена: "Я всегда любила одного. Одного Осю. Одного Володю. Одного... еще кого-то". Луша Варшавская говорила, что, спасая их, чтобы они успели выехать, Агранов выписал типа контрамарки: "Прошу сотруднику НКВД такой-то выдать документы" - по такой бумажке визу выдавали сразу. Время горячее было.

- Вы сравниваете анекдот про Лилю Брик с ситуацией на Таганке?

- Я понимаю и вы понимаете, каково было работать Анатолию Васильевичу. Теперь мне его жалко, а тогда я не мог жалеть. Мы были сиротами при живом отце. К нам пришел человек с абсолютно холодным отношением к этому дому. И, не скрывая, стал ругать задним числом любимовский театр. Уйти было трудно. Ну, моя жизнь в "Современнике - совсем другая история...

- И тут началась смена времен - перестройка...

- На наше счастье Горбачев оказался человеком, который помнил и любил театр Любимова. И запрещенное имя он произнес в кабинете Любимова после "Мизантропа". Посетил премьеру спектакля, поставленного Эфросом, и в кабинете Любимова говорит: "Ой, молодцы, что вы ничего не убрали" - "А как вам Любимов?" - "Для нас спектакли его были - во! "Антимиры" я помню", - и начинает рассказывать...
В 1989-м Любимову вернули отнятое у него советское гражданство, и он вновь возглавил Таганку. А Эфрос умер в январе 1987-го.

- Ваше отношение ко всей этой истории с тех пор изменилось?

- Изменилось тогда, когда умер Бродский. На моем вполне скромном уровне самооценки, по уходу Бродского стало ясно, что все, что на него накатывала критика, замолкло. Совершенно другая оценка человека: освещение меняется совершенно, ракурс меняется, и Бродский оттуда позволяет работать с его текстом, текст начинает оповещатьменя о цене этого человека и, размышляя и записывая себе что-то, я стал многое понимать.
Такие святые и мудрые люди, как Вячеслав Иванов, Борис Зингерман, Игорь Виноградов, Натан Эйдельман давно понимали, что произошло на Таганке и не переступали порог театра в его нелюбимовские годы. А Ульянов, Товстоногов, Ефремов только что не умоляли Эфроса не идти в это дело. Но он все-таки пошел. Так что мы не были такими уж бандитами.


       Заветы Высоцкого.

- Абориген Таганки, Вы для кинозрителей прежде всего Атос из "Трех мушкетеров", которые снимались в Одессе одновременно с фильмом "Место встречи изменить нельзя" c Владимиром Высоцким в главной роли...

- Высоцкий был абсолютный киноартист, он знал все до дыр в этой профессии. Когда шли съемки, он меня немножко наставлял - тогда мы уже вернулись к добрым отношениям (у нас ведь были разные периоды).
Уже в Москве, это был 79-й год, предпоследний в его жизни, он как-то увидел, что я получаю письма (тогда немного, а позже это были тонны), а у Володи всегда были ими забиты все ящики. И Высоцкий говорил мне, что обязательно надо читать все письма: надо уважать авторство. У нас столики в гримерной были рядом, и я видел, что он действительно их читает.
Это ужасно, когда писем - тьма, но я справляюсь, читаю... Тут, понимаете, какое-то ощущение завета Высоцкого.
Он вообще оставил мне два завета. Первый - читать все письма. Второй - ни в коем случае не отвечать. Володя действительно нахлебался с этим. Сначала - "напишите автограф, мне ничего не надо, одно слово". И когда Володя ответил кому-то, в ответ получил письмо с более серьезнымитребованиями: "Я хочу приехать, скажите - когда: мне ничего от вас не надо..." А когда на второе письмо он не ответил, то получил следующее письмо, уже оскорбительное: "Я думала, что вы такой, а вы..."
А по поводу Атоса...
Однажды в Мисхоре в актерском доме отдыха мы возвращались с прогулки с нашими детьми, с семьей Табаковых и супругами Козаковыми. Мы пропустили ужин и подошли к мисхорскому ресторану, оттуда еще доносились какие-то крики. Постучались на кухню - вышли какие-то полупьяные трудящиеся, окинули нас мутными взорами и закрыли дверь. Просунул лицо Миша Козаков - не среагировали. На меня - тоже. Тогда Табаков сказал: "Ребята, дайте Шелленбергу". Олег Павлович понимал, чем можно пронять народ, знал, что сколько бы прекрасного ни сделал Смоктуновский в искусстве, но для широкой публики он навсегда Деточкин из "Берегись автомобиля", а Табаков - Шелленберг, Броневой - Мюллер, Боярский - только д'Артаньян. Словом, то, что все видят, и есть ты. Несправедливо, конечно, но мне как артисту театра от этого не тепло и не холодно.


Елена Горфункель
Аналитический еженедельник "Дело"
9 марта 2004г.




Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (17)


Все материалы, представленные на сайте, взяты из публичных источников. Все права сохранены за авторами материалов.
Сайт не претендует на звание официального и является фан-сайтом артиста.
Вниманию веб-мастеров: охотно обменяемся ссылками с сайтами подобной тематики. С предложениями обращайтесь к администратору сайта по аське 30822468.