Веб-сайт В.Б.Смехова : В начало форума
Апрель 04, 2020, 04:54:54 *
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Войти
Новости: Дата открытия форума - 18 февраля 2009 г.
 
   Начало   Помощь Поиск Календарь Войти Регистрация  
Страниц: 1 2 [3]
  Печать  
Автор Тема: Книги и статьи ВБС - собрание редкостей  (Прочитано 18243 раз)
Елена
Global Moderator
Hero Member
*****
Сообщений: 3997


Просмотр профиля
« Ответ #30 : Июнь 07, 2014, 11:02:17 »

Известия, 29 мая 1956 года

Большой день

28 мая у миллионов советских детей был большой день — начало переводных и выпускных экзаменов. Свыше четырехсот тысяч учащихся в этот день держали экзамены в Москве. Раньше обычного пришли в свою 235-ю школу четвероклассники. Еще бы, сегодня у них первый экзамен в жизни! С этим важным событием ребят сердечно поздравила директор школы Вера Васильевна Надежина.
Ученики четвертых классов писали диктант. Внимательно слушали они учительницу и старательно выводили строчку за строчкой. Диктант закончен. Ребята, радостные и взволнованные, выходят из класса. Они уверены, что написали хорошо. И это действительно было так. Из 145 учеников большинство получило отличные и хорошие отметки.
За партами — десятиклассники. У них экзамен на аттестат зрелости. Два класса пишут сочинения, еще два — письменную работу по геометрии.
Одним из первых закончил письменную работу по геометрии комсомолец Вячеслав Нефедов. В этом году он вышел победителем в олимпиаде юных математиков, проводимой в Московском университете. И на этот раз юноша нашел оригинальное решение.
На экзаменах по истории отличные знания показали девятиклассники Маргарита Бершадская, Вениамин Смехов, Светлана Морозова, Ольга Власенкова и другие. Успешно проходили экзамены в пятых, шестых, седьмых классах 235-й школы.
   Хорошие результаты первых экзаменов и в других школах столицы.
   В школах Российской Федерации в нынешнем году экзамен на аттестат зрелости держат свыше 700 тысяч юношей и девушек — почти на 120 тысяч больше, чем в прошлом году.

Записан
Елена
Global Moderator
Hero Member
*****
Сообщений: 3997


Просмотр профиля
« Ответ #31 : Июль 11, 2014, 07:48:03 »

Вениамин Смехов
Таганка - маленькие и большие трагедии. - "Огонек", 1989, № 23




http://www.smekhov.net.ua/liter_tragedi.php
Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2286


Просмотр профиля WWW
« Ответ #32 : Август 23, 2014, 09:19:10 »

Сегодня решила прыгнуть из 1963 в 1985 и это оказалось весьма приятным сюрпризом: вместо одной заметки "Учители" я нашла фото из "Фредерика Моро" на обложке "Театральной жизни" №1 со странным описанием (это оказывается новогодний этюд актёров театра на Таганке, а в №6 Леонид Филатов уже значился актёром "Современнника". только я обрадовалась, что смогу прочесть про спектакль... весь номер просмотрела, дважды... ничего. Но уже само фото обрадовало весьма и весьма (особенно на фоне поисков театра драмы и комедии). Хотя там было интервью Аллы Демидовой), в №3 были долгоищущиеся "Учители" (а не в "Театре", как значится на сайте. Даже в перечитывании случая с пишущими типами ухохочешься (мне приходилось делать это как можно тише, чтобы не помешать соседям, но удержать смех... это было невозможно)) и в №5 на развороте с календарём апреля был, ай-яй-яй-яй, сам "Али-баба" ("Спасибо солнце Персии!" Подмигивающий ). В №4 на обложке был Леонид Филатов. 
Вообще полезно вот так почитать старые журналы. Так интересно, как меняются интересы и представления. В 40-х "Театр" был сдвоенный (два номера в одной брошюре) и на хорошей, плотной бумаге и с современниками тех времён. Такие имена! В 40х, 60х больше о Станиславском и Немировиче-Данченко, Юрии Завадском и, конечно, мэтрах-актёрах. В 80-х уже свои более знакомые современники. Жаль,  не всё читается от корочки до корочки. Но столько интересного. И фотографии такие характерные, с некоторыми просто переживаешь характер персонажа. Может в РГАЛИ было бы результативней, но в библиотеке при поиске чувствуешь, узнаёшь дух времени. Замечаю, что и после 1961-1962 гг. примечаю Куйбышевский. В отличие от драмы и комедии, он мелькает весьма заметно... А театр драмы и комедии похоже, до Любимова тоже больше в "партизанстве"... не видать его в журналах. или я ещё к нему не привыкла как к Куйбышевскому и поторопилась с журналами (а надо было прогуляться по Вечёрке, привыкнуть). Это будет посерьёзнее Куйбышевского...
красноречиво


Али-баба!!!!!!!!!!!!!!!! Здравствуйте сегодня, здравствуйте всегда! Здравствуй кто угодно, подходи сюда!!!
О, Али-баба, как же я люблю тебя!!!!

Учители будут чуть позже (как обработаю Смеющийся )
« Последнее редактирование: Август 24, 2014, 11:43:10 от Ольга Певица » Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2286


Просмотр профиля WWW
« Ответ #33 : Сентябрь 01, 2014, 10:06:12 »

субботний больничный...
НО зато есть это. Почитать и перечитать очень приятно, посмеяться..

Театральная жизнь 1985 №3 стр.24-25, рубрика "актёр об актёре"

УЧИТЕЛИ


   Каждая актёрская судьба по-своему перекраивает общую схему, по-своему обноляет главную трассу движения: Призвание - Талант - Трудолюбие.
   В надежде, что любая судьба заключает в себе нечто поучительное для новых поколений, радуюсь случаю поделиться собственными заметками памяти.
   Извольте поверить: моё личное актёрское счастье, прежде всего, обязано двум ранним встречам, двум моим первым учителям.

 ВЕНИАМИН СМЕХОВ

Владимир Этуш

   Для сотен  тысяч он - мастер комического портрета, популярнейший киноартист, герой десятков кинокомедий, телепостановок, один из лучших актёров Театра имени Евг.Вахтангова, профессор театрального вуза, народный артист СССР.
   Для меня (сверх сказанного) это - человек беспощадного самовоспитания. Ветеран Отечественной войны. Актёр трагедийного дарования. Блестящий рассказчик. Ярко выраженная дистанция, презрение к всякой фамильярности. Отсутствие "актёрства" в быту, панибратской контактности, фальши, заискивания. Чувство собственного достоинства, смолоду доставлявшее ему упрёки в надменности, а в годы известности - чуть ли не в зазнайстве. Ни при каких обстоятельствах и передрягах не изменившая себе воля быть только самим собой.
   Это очень хорошо проявлялось на уроках. Этуш сам не отдыхал, тратил себя на показы, рассказы, азарт дела, но и нам не прощал инертности и праздности.
   Теперь, с расстояния  27 лет, назову два итога его труда. Во-первых, все, кого он  "щедрой" рукой выгнал, не чувствуют себя обделёнными, все нашли себя в труде и жизни и благодарны, что вовремя переменили направление. А курс наш и в самом деле один из самых лучших, цельных и плодотворных за всю историю вуза. Назову только несколько имён: З.Высоковский, И.Бортник, Л.Максакова, И Ложкина, И.Бунина, Т.Акульшина, Ю.Авшаров, А.Збруев, А.Белявский, А.Сабинин... Ну, почти все, честное слово!
   И второй итог: после нас наш любезный "Макаренко", "Сухомлинский" и "Корчак" не смог повторить эксперимент. Он преподаёт, он любим как педагог, он ставит отрывки и спектакли, но чтобы снова взять целый курс и с ним - тот же груз ответственности... увы, но факт: мы остались счастливым исключением.
   А что до моей скромной персоны, то вот, извольте прочесть отрывки из дневника прошлых лет. Театральное училище имени Б.В.Щукина, 1957 год.
   "Наш первый курс перезнакомился. Узнали, что художественным руководителем будет не Мансурова и не Андреева, а всего лишь молодой "незаслуженный" Этуш - и разбежались на отдых. Трын-травою были покрыты для меня поля и лесные массивы Подмосковья. Трын-трава росла для меня и осенью, когда я впервые вступил в священные стены Вахтанговского питомника... Учеба двигалась в каком-то тумане... Кажется, худрук Этуш сразу же потерял ко мне интерес. В тумане первые отрывки, показы, волнения и болельщики.
  Моя дурная трава перерастала всю реальность, никого не желая слушать, боясь вникать в прозу жизни. А проза своим чередом докатила меня до летней сессии. Состоялся показ. Я играл, как и прожил год, в тумане... Но вот туман рассеялся, объявляют итог. Из 34 студентов на 2-й курс переведены... 20 человек. Среди отчисленных - моя фамилия. Стоп. Это беда. Я один, словно в чистом поле. И ни травинки. Пусто и страшно.
   ...Этуш вызывает по одному всех, с кем расстаётся. Вызывает меня. Это - на всю жизнь. Мой руководитель, гроза и вожделение курса протягивает правую руку - для прощания. Объясняет. Я, мол, ещё очень молод, произошла ошибка, но она исправима. Мне надо идти в математики, всего, мол, доброго. Я холодеющими губами: оставьте, мол, вольнослушателем (Боже, какое унижение! Знал бы я за год до этого посмеялся бы гордо и плюнул на все театры.) А он в математики. И руку жмёт. Я вышел из кабинета и девически упал на руки ребят. Слабость, слёзы, стыд, боль.
   Но совет училища проголосовал на меня. Против - один голос: Владимир Абрамович Этуш, вышел с совета, хлопнув дверью. Ему не доверили, ему навязывают этого типа. Тип не ликовал, тип был только рад факту. Настроение его находилось в прямой зависимости от силы удара, с которой худрук хлопнул дверью.
   Начались каникулы. Два месяца до второго курса. Ясно, что от того, каким я явлюсь, зависит, выгонит он меня через полгода или нет. Я ни с кем не поделился своей бедой, мне вполне было достаточно самого себя - то есть человека, с кем проходила моя война.
   В сентябре товарищи мои были веселы и беззаботны, руководитель курса серьёзен и недоступен. Меня, разумеется, не замечал. И вот первое занятие по предмету "мастерство актёра". Дети делятся с "папой" летними происшествиями. Шутки, хохот. Меня здесь как будто нет.  Но когда педагог задаёт тему и задания на послезавтра - я весь внимание. Тема называется "наблюдения". Моя группа должна наблюдать за людьми которые пишут. Ничего не сочиняя, выбрав двух-трёх интересных типов, проследить их манеру писать (письма, заявления, жировки - что угодно) и показать на следующем занятии как можно более точно. Этуш предупредил, что в этих вещах обман очевиден, сцена не терпит вранья и т.д.
   "С кем  протекли его боренья? - С самим собой, с самим собой!" И я, как заводная кошка, бегал целый день по Москве - аж искры из глаз. Пропадал целы день на почте, на телеграфе - искал занятных пишущих людей.
   Типов обнаружил роскошных. Одна старушка стоя писала текст телеграммы, забавно аккомпанируя отставленной левой ножкой. Другой человек после каждой фразы, ставя у себя точку, довольно шмыгал носом. Третий широко открывал рот и улыбался по мере завершения письма. Четвёртая - то жмурилась, то шептала, то язвительно хихикала - словно вела активный спор с  собственным писательством. Пятый стал моим любимцем. Далеко оттопырив верхнюю губу он ею часто-часто двигал по воздуху, в совершенстве подражая движению пера. Самописка доводила строчку до правого края, и его "самогубка" четко убегала вправо... Он ухитрялся губой подражать черточке переноса, точке с запятой, вопросительному знаку - замечательный тип!
  Наступил день расплаты. Записная книжечка испещрена заметкам, я вооружен до зубов... гм, до "губы". Этуш взимает оброк. Студенты, кроме двух-трёх аккуратистов (вроде Юры Авшарова и Люды Максаковой), не работают, а "отбояриваются". Один за другим вызывается, подымается, отчитывается и садится на место весь курс. Где-то ближе к краю сижу я. "Смехов!" - назвал потусторонним голосом мой учитель. Я выхожу. Занудно докладываю, где был и кого наблюдал. Этуш холодно ожидает конца. Но во мне живут и требуют выхода мои милые облюбованные типы. Я показываю старушку - вернее, её ножку. Вот тут она пишет, а тут вот эдак... Показываю второго... Дяденьку с губой-"самопиской" держу про запас. Впрочем, педагог имеет право прервать и не досмотреть. Я тороплюсь. Ребята, полные сочувствия, хорошо почуявшие в аудитории запах "пороха", дружно смеются и перебегают глазами с моих "типов" на Этуша. Я через час имел подробную картину матча. Мне рассказали, что старушку восприняли неплохо, а Этуш - ноль внимания. Второму типу засмеялись охотнее, а Этуш - ноль внимания. Мне рассказали, какою нервной становилась атмосфера. Третью чудачку мою встретили искренним гоготанием, я совсем разошелся, я поглядывал только на друзей... Мне рассказали потом, что на "чудачке" Этуша что-то  удивило, он поглядел на дружную весёлую команду питомцев и, кажется, подняв брови, сотворил силуэт улыбки. Это оживило ребят, они стали гоготать, может быть, больше, чем я заслуживал. И от радости, что меня не сажают, не перебивают, я заявил своего любимца с губой. Нежность моя к этому "виртуозу" превозмогла всяческую  застенчивость, мне просто необходимо было поделиться своим наблюдением. Говорят. смеялись все. Смеялись самые скучные. Хохотали ценители юмора. Смеялся даже я сам. Но в разгаре разбега моей "губы-самописки" комната огласилась характерным резковатым смехом Этуша... Мне рассказывали мои прекрасные товарищи, что он якобы заглушил всех, когда забывшись, по-ребячьи радостно предался общему настроению. Он щедро признал моего чудесного губописца, он долго и увлеченно веселился.
   ...Таких случаев на памяти моих коллег, должно быть, десятки. Я хочу лишь на своём примере подчеркнуть итог некоторого самообразования, некоторой борьбы "с самим собой"...  И для тех, кто понимает толк в дружбе, поклясться в верной, вечной любви к тому второму курсу, которому премного обязан "последующими десятилетиями"...

Николай Засухин

   Окончив училище, двадцати одного года от роду, я уехал впервые из дому - в город Куйбышев, в Драматический театр имени Горького, как сам в корявых стишках громко объявил: "Начинать свою личную повесть!" Повести не вышло, но учёба состоялась. Среди всего актёрского коллектива память навсегда выделила четыре-пять имён, прежде всего, семью Засухиных. Нина оказалась не только отличной актрисой, но и добрым товарищем, и землячкой - ученицей Ц.Мансуровой в нашем училище. В доме Засухиных отогревались мои тоска и разочарование в себе, моя душа и хрупкое самолюбие. Николай Николаевич оказался, как потом я понял, моим вторым театральным Учителем. Вот отрывки из записей прошлых лет. 1961 год, осень.
   "...Вечерами я изучаю театр, смотрю спектакли. Сразу выделил для себя Николая Засухина. Это артист. Это видно и на сцене, где он всегда неожидан, и  в жизни, где он скромен, молчалив, но очень по-доброму внимателен.
   Я считаю настоящим везением моего первого сезона участие в спектакле "Ричард III". Спектакль Петра Моснастырского и Ричард Засухина обрели всесоюзную славу и достойно украсили советское шекспироосвоение. Роль мне была поручена небольшая - сэра Кэтсби. Всему миру известна истошная фраза Ричарда: "Коня, коня! Полцарства за коня!" Ричард мечется по сцене, требуя коня взамен за полгосударства, а верный Кэтсби - и никто иной! -  отвечает на всемирно популярную реплику: "Спасайтесь государь! Коня достану!" Но это лирическое отвлечение.
   Говорят, выигрывают те артисты, которые познают себя на великой драматургии. На данном персонаже, пожалуй, ничего особенно  не познаешь. Но сам Шекспир, плюс работа постановщика и главного исполнителя, сказались в итоге  заметной школой на моём пути. И школой игры, и школой жизни.
   ...Самой великой брани - и внутри театра, и вне его - режиссёр удостоился за выбор актёра...Николай Засухин - Ричард? Ну, Ваня, ну, Петя, ну, Миша, в конце концов, но уж никак не Ричард, вы меня извините... Пророки-театралы перестарались, они забыли, что каждая новая работа Засухина на куйбышевской сцене побеждала вопреки предчувствиям. Это существует такой разряд актёров - играющих вопреки предчувствию, но! - абсолютно убедительно. Засухину приходилось преодолевать гораздо больше,чем  молву и чьи-то  домыслы. Он преодолевал каждый раз всего  себя: внешность, социальный тип, покойную речь, домашний, "неактёрский" человеческий стиль. Он просиживал дома над гиганским аквариумом, он прозывал своих рыбок по-латыни, он вникал в подробности фотолюбительства и подлёдной рыбалки. И всё это ему надо было каждый раз преодолевать.
   Меня влечёт "высокий штиль" речи, когда я говорю о замечательной работе Николая Николаевича Засухина. Я помню толпы зрителей, взыскательных москвичей - через полчаса неистовых оваций.
   ...Засухин, мне казалось, больше уставал от выходов на поклоны, чем от всего спектакля. А зритель хлопал в старом, добром здании МХАТа (там шли летом гастроли), и много раз повторялось: "Спасибо, Засухин! Оставайся в Москве!.." Через много лет он "послушался" и остался. И работает  в Художественном театре, народный артист. Но это - совсем другая песня, другой разговор.
   ...Москва. Идёт один из последних "Ричардов".. Я поднялся в гримёрную Засухина. Надо было поговорить... Леонидоваская уборная. Фотографии, роли, встречи, улыбки, надписи... дорогое, бесценное. На столике перед зеркалом отдыхают после двухчасовой безжалостной эксплуатации грим-кисточки, гуммоз и прочие орудия труда артиста. Засухин сам себе художник, гримёры  отвечают только за его парик. На белом чехле полудивана лежит кольчуга, в которой Ричард будет убит в шестнадцатой картине. Вбегает. За ним - одевальщица.
    - Ты ждёшь? Хорошо. Так, спасибо, Нюрочка. Где меч? Так, всё.
   ...Совсем скоро, перекрывая темпераментом Рихадра Вагнера, он ворвётся на пустую сцену.
   Затравленный убийца мечется перед лицом мира и своих бесчисленных жертв... "Коня! Коня! Полцарства за коня!" Предсмертной судорогой грозного зверя заразится, заболеет черно-кровавое пространство от кулис до кулис... И затрепещет ртутный столбик зрительного зала, и забьётся под самый потолок в горячной одержимости своей...
   ...Два или три раза "Ричард III" было сыгран на сцене Театра имени М.Н.Ермоловой. И зашёл я как-то после спектакля в гримёрную Засухина о чем-то, кажется, договориться. Видим - входит известный артист, красивый, полный, сияющий улыбкой - Леонид Галлис. Ермоловец пришел приветствовать в своём доме дорогого гостя. Засухин стоит перед ним Ричард Ричардом, взмокший, но добродушный.
   "Браво, дорогой коллега! Спасибо, поздравляю от всей души!" Засухин вежливо кланяется, извиняется, переодевается. Галлис садится, и Николай Николаевич ему виден только в трюмо. Они весело обмениваются репликами, Галлис перечисляет, кто из столичных знаменитостей был сегодня и какие комплименты дарили... И вдруг... бледнеет на глазах. А артист привычно снимает парик, иссиня-черный, до плеч, накладные брови, бережно отделяет гуммозный нос, стирает морщины... На месте жгучего брюнета с рельефной удлинённой физиономией оказывается простодушный, белобрысый, лысеющий и курносый самарец, рыбак, добряк - кто угодно, только не кровожадный Ричард... И видавший многие виды Леонид Галлис начинает хохотать, бить себя по коленке, изумляться и цокать языком: "Вот это номер! Вот это не ожидал! Чтобы такой простой парень - и вдруг... Ну и ну! Теперь уж я поздравляю, извините, самого себя...гм, с открытием!"
   Только под занавес жизни в Куйбышеве на опыте своего отчетливого потрясения старшим мастером в шекспировской роли я стал понимать нечто наиболее важное. Здесь театр был посвящен актёру, и актёр возвращал театру сторицей, совершался феноменальный акт "зажигания", и мне стало пронзительно ясно, каков может быть настоящий актёр. Не только в силу особенного таланта: талантами, как говорится, Русь пребогата. И в том же театре немало славных имён поспорит с Засухиным по части природной одарённости. Но быть таким мучительно беспокойным с утра до вечера, не утоляться похвалами, а спешить вперёд, но уметь извлекать из театра не выгоду, а уроки, чувственно соединять заботы и страсти данной роли со своими кровью и плотью - это может только Художник.
   Я опустил в рассказе, как много Засухин - обычно молчаливый и внимательный слушатель - как много он говорил во время подготовки "Ричарда III"... Говорил о детстве, о родителях, о каких-то обидах и недоверии к нему смолоду в театре, о своём любимом дядьке - знаменитом артисте П.А.Константинове, а всего  чаще - о войне, о риске, о смертях, об аэросанях, о своём фронтовом прошлом.. И это он не ради моих "красивых глаз" исповедовался. Интуиция актёра поставила на карту ради великой роли всё сущее в нём. Он хлопотливо разгребал то, что нажил, и особо доискивался до сильных впечатлений. Война и болезни, смерти и подлость, взлёты и падения питали, мне кажется, мозг и фантазию артиста. Этот багаж личных страстей и догадок о мире позволил ему сыграть труднейший образ так просто, трагично и неповторимо..."
  Именно на опыте столь дорогого мне актёра я понял постепенно (и гораздо позже), во-первых, театр этот обошел меня, не задел, не просквозил моего личного сознания, а во-вторых,  возможен и прекрасен другой случай, где актёр становится артистом - то есть возвышается над ролью, вооружается ролью и играет ею, филигранно отработав все детали, ради чего-то высшего, ради высшего Добра, может быть. Только в этом случае театр оказывается праздником игры и школой жизни - в самой нешкольной, захватывающей степени.
   Что до понятия "провинциальности", то я и сегодня убеждаюсь, что оно меньше всего географично. У многих завзятых москвичей-артистов, кроме пренебрежения к другим и беспочвенного бахвальства, ничего "столичного" за душой. А художественная интеллигенция Ростова, Саратова, Воронежа или Новосибирска, как известно сто очков вперёд даёт иным своим московским собратьям по части эрудиции и творческой энергии...
« Последнее редактирование: Март 30, 2018, 01:32:21 от Ольга Певица » Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2286


Просмотр профиля WWW
« Ответ #34 : Декабрь 04, 2018, 04:24:38 »

Высветилось в РГБИ (надо проверять).

1 СТАТЬЯ ИЗ ЖУРНАЛА. Смехов В. Б., Владимир Высоцкий (Аврора. 1994. № 1. С. 78-80 : 1 ил.)
2 Статьи из журналов. Смехов В. Б., "Когда жене донесли о моем романе, дома начался вселенский пожар..." (Караван историй. 2004. № 8. С. 8-27: 6 ил., 8 цв. ил.)
3 Статьи из журналов. Смехов В. Б., Александр Вилькин (Театр. 2003. № 5. С.131: 1 портр.)
4 Статьи из журналов. Смехов В. Б., Семен Фарада (Театр. 2003. № 5. С.140-141: 1 портр.)
5 Статьи из журналов. Смехов В. Б., Другая вертикаль (Персона. 2006. № 6/7. С. 12-17: 4 цв. портр.)
6 Статьи из журналов. Яков В. В., Все билеты проданы (Театрал. 2011. № 5. С. 3, 29 : 6 цв. портр.)
7 Статьи из журналов. Дручек Н. И., Четыре неслучайности (Театральная жизнь. 2013. № 2/3. С. 184-193 : 4 ил.)
8 Статьи из журналов. Смехов В. Б., Век индивидуализма (Театрал. 2014. № 4. С. 3 : 1 цв. портр.)
9 Статьи из журналов. Перетрухина К. В., Театр драмы и комедии (Театрал. 2014. № 1. С. 12-13 : 1 цв. ил., 1 цв. портр., 2 портр.)
10 Статьи из журналов. Смехов В. Б., "Автомобиль - один из лучших романов в моей жизни" (Театрал. 2015. № 7/8. С. 48-49 : 1 цв. портр., 1 ил.)
11 Статьи из журналов. Гафт В. И., "Хотелось, чтобы он раскаялся..." (Театрал. 2017. № 9. С. 18-19 : 1 цв. ил., 3 цв. портр.)
12 Статьи из журналов. Смехов В. Б., "Послушайте..." (Искусство кино. 2017. № 7/8. С. 152-162 : 4 ил.)
13 Статьи из журналов. Макаров Ю. В., "У современного театра широкая палитра" (Театрал. 2018. № 6. С. 28-30 : 1 цв. ил., 5 цв. портр.)
Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2286


Просмотр профиля WWW
« Ответ #35 : Сентябрь 11, 2019, 04:55:07 »

Вот весточки из РГАЛИ (если Вениамин Борисович не будет против)
Вот стихотворение Борису Евгеньевичу Захаве из юбилейного альбома Щукинского "Век почти что прожит. История Вахтанговской школы. Том 1" из сообщения форума http://www.smekhov.net.ua/lounge/index.php?topic=492.msg7027#msg7027

Десятилетие 1965-1974
стр. 273 Юбилеи и семейные праздники

стр. 274 поэтическое продолжение Улыбающийся


А вот оригинал целиком!!!





Мой милый маг, моя Россия,
Благослови же мой театр!
« Последнее редактирование: Сентябрь 11, 2019, 05:13:09 от Ольга Певица » Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2286


Просмотр профиля WWW
« Ответ #36 : Сентябрь 12, 2019, 05:15:28 »

Сколько нового и интересного! "И снова мама мылом Милу мыла" (вспоминаются строчки из "Театра моей памяти" об учебе в Щукинском, когда не понимали зачем) и странно звучащее "Пускай ты в скобках, гордый институт". Почему в скобках? А борода это что, по нашему хвосты (не сдачи)? Сколько всего зашифровано в одном и от души!
« Последнее редактирование: Сентябрь 12, 2019, 08:28:49 от Ольга Певица » Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2286


Просмотр профиля WWW
« Ответ #37 : Сентябрь 12, 2019, 08:38:11 »

А вот фотография с юбилея Людмилы Ивановны Касаткиной
20 мая 1985 года.

 там поют...
Чуть позже выложу посвящение (тогда сорвался заказ)...
« Последнее редактирование: Сентябрь 12, 2019, 10:09:40 от Ольга Певица » Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2286


Просмотр профиля WWW
« Ответ #38 : Сентябрь 18, 2019, 12:46:47 »

Это ли поют на сцене, не знаю. Но посвящение вот такое
Кто со свечей к нам войдёт
Тот от свечи и   п р и к у р и т!

Твори, сияй весенним днём
Как вечным Днём Рождения,
А кто нам портит настроение
Гори, гори, гори огнём!

Твори всегда, как будто заново
Ни сна, ни отдыха не знай,
Твори, твори Людмиливановна
Та татасамая звезда!
В.Смехов
« Последнее редактирование: Сентябрь 20, 2019, 12:41:06 от Ольга Певица » Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2286


Просмотр профиля WWW
« Ответ #39 : Сентябрь 20, 2019, 12:28:37 »

 
- 1 -
Основные вехи репертуара театра на Таганке
за 25 лет работы
  Московский театр на Таганке родился 23 апреля 1964 года. Чем он отличался от других театров? Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо немножко посмотреть со стороны на нашу театральную историю. Например, театр Вахтангова или, первоначально, 3-я студия Художественного театра – это новое и важное направление в театральной истории нашей страны и всего театрального мира. Эта студия родилась, отпочковалась от Художественного театра. Театр Мейерхольда тоже родился в недрах Художественного театра и явил собой совершенно новую театральную программу. Теперь уже от этих театральных ветвей – Вахтанговской и Мейерхольдовской – рождаются новые дети, новые веточки.
  После ХХ съезда в пятьдесят шестом году родился «Современник». Это очень важная веха в жизни театров. «Современник» - это дитя Художественного театра. И вместе с тем это такое дитя, которое очень долго не принимали, даже свои родители.
  Сегодняшний день – это следующая глава книги советского театра. «Современник-2». Родилась студия молодого режиссёра Михаила Ефремова. Это и следствие развития школы Художественного театра, и самого театра «Современник», и следствие, конечно нашей обественной жизни, нашего климата. Сегодняшнее время через 30 лет зарифмовалось с эпохой ХХ съезда партии. После 27 съезда обновилось, зашевелилось, зазеленело наше театральное хозяйство, вместе со всей страной, со всеми её отраслями. Медленно, но верно рождаются новые студии. Студия Табакова, студия Анатолия Васильева, студия Марка Розовского, вот молодой «Современник-2» Михаила Ефремова.
  Теперь вернёмся к шестьдесят четвертому году. Считается
- 2 –
что после «Современника» вторым по яркости театральным трагизмом, рождённым той эпохой, явился театр на Таганке. Наша на улице Вахтангова,- эта ветвь от дерева Вахтанговской школы. В 63-м году мы заканчивали Щукинское училище, и известные педагог, артист и киноартист Юрий Петрович Любимов ставил спектакли по Б.Брехту «Добрый человек из Сезуана». Конечно, мы в это время не знали, что из этого нашего  дипломного спектакля выйдет такое важное как теперь говорят, историческое театральное дело. Но я буду говорить только по фактам. Для того, чтобы театр родился нужно стечение обстоятельств. Нужен такой период общественной жизни, и духовный климат, и поддержка «сверху» и «снизу». Так и было. Спектакль «Добрый человек из Сезуана» был показан театралам – и ученым, и инженерам, и рабочим, и писателям… У него было много противников, у него было много защитников, появилось много статей в поддержку. Одна из самых важных = это статья Константина Симонова в «Правде», где высказывалось предложение о рождении на основе этого спектакля нового театра.
  И вот в старом здании, напротив метро «Таганская» родился новый театр на Таганке. 23 апреля шестьдесят четвёртого года состоялась премьера, где все мы выпускники Щукинского училища, стали уже профессиональными артистами. Руководитель театра Юрий Любимов оставил кого-то из старого театра, кого-то принял из новых артистов, из выпускников других школ: и Золотухина, и Губенко, и Высоцкого, и Медведева – питомцев ГИТИСа, ВГИКа, МХАТа, циркового училища…
  На моей памяти это был очень большой праздник. На него собралась, что называется, вся Москва. Была очень хорошая пресса, были очень добрые знаки внимания, немножко закружилась наша голова. Но это наша, актёрская, голова, этот наша, актёрская, жизнь.  У нас иногда голова кружится больше чем ей положе-
- 3 –
но. Но на сцене, видимо, мы работаем честно. Это было очень важно для того времени. Мы не говорили ни одного слова вранья. В чем был секрет и этого спектакля, и дальнейшей нашей жизни? Об этом много уже написано. Коротко скажем так, Репрертуар театра на Таганке за 20 лет, то есть до 84 года составил спектакли трёх видов. Первый – так сказать. Традиционная драматургия. Это такие спектакли, как «Добрый человек из Сезуана» Бертольда Брехта, ещё два брехтовский спектакля – «Жизнь Галилея» и «Турандот» (последняя, недописанная пьеса великого драматурга), «Три сестры» Чехова, «Тартюф» Мольера, «Гамлет» Шекспира. Вот ряд классических пьес. Второй раздел репертуара или вторая его дорога – это дорога поэтических представлений. Сразу вслед за нашей премьерой, готовя спектакль «10 дней, которые потрясли мир», мы начали, так сказать, на общественных… а тогда по-другому и не умели, на общественных основаниях, то есть не глядя на часы, а работая круглые сутки, (это, так сказать студийный период нашего театра) мы готовили вечер поэзии Андрея Вознесенского. Он был настолько популярен, что боялись, как бы не пришлось конной милиции охранять театр от зрителей. Но всё обошлось благополучно, мы сделали этот вечер поэзии. Наш учитель тогда со сцены объяснил положение такого оригинального спектакля тем, что все великие драматурги были поэтами – и Шекспир, и Островский, и Пушкин, и Грибоедов, и Шиллер, и Гюго. И всё это в прошлом, а в ХХ веке пишут пьесы в основном языком прозы. И новый театр, который в какой-то степени является лабораторией сегодняшнего театрального дела, пробует восстановить справедливость. К нам пришел один из самых ярких поэтов нашего времени и мы пытаемся сделать из его стихов самостоятельное произведение. Так родились «Антимиры». Мы думали, что это концерт – в первом отделении мы читаем, разыгрываем, поём, танцуем под эти стихи, сочиняется музыка нашими же композитора-
- 4 –
ми. Васильевым и Хмельницким. Участвует и свет, и музыка, и конструкция – всё, что составляет театр. И зрители сами решили судьбу этого вечера поэзии. Они сказали, что это театр, оригинальный, своеобразный, без буквальной сюжетной линии, но всё равно построенный по законам театр. Там есть конфликт, есть развитие, там есть театральные средства выразительности.  Этот спектакль не спутаешь с кинемаматографом и с другими видами  искусства. Так родился первенец нашей поэтической рубрики – спектакль «Антимиры». Ему суждена была долгая жизнь: сыграли мы его более 700 раз.
  Итак, наша поэтическая страница, вторая страница репертуара. Вслед за этим был поставлен поэтический реквием, посвященный памяти поэтов и писателей, погибших в Великой Отечественной войне, который назывался «Павшие и живые», затем спектакль, посвященный Владимиру Маяковскому, его поэзии называется «Послушайте!» - по стихам и документам – о борьбе Маяковского, о его трагической гибели, и о бессмертии великого поэта, и о судьбе поэзии в нашей стране. Он был очень острый; спектакль боролся с тем, что не перестаёт быть актуальным, когда читали Маяковского – с бюрократами, с чиновниками, с бездушием, с легкомыслием, с мещанством, с людьми, которые торопятся всё новое, всё свежее в искусстве похоронить, уничтожить. Мы это хорошо знали и по своей жизни, но борьба нашего театра с нашими противниками. «Послушайте!» вызвал много дискуссий, его пытались закрывать и очень много раз закрывали, но победил и спектакль, и те замечательные друзья театра, которые помогли ему жить. Некоторые, даже с риском для собственного высокого положения.
  Театр – это художественная модель жизни. Поэтому, если театр решился бороться с нечестностью, с рвачеством, с безобразиями, с бедой, которая существует не в каком-то 16 веке, а у нас рядом, за окном нашего театра – это значит, что но неми-
- 5 –
нуемо столкнётся с противниками, с теми, кто несмотря на свои чины, празднует свой эгоизм и не любит народ. Многих из тех, кто сокращал жизнь актёров, кто травил, запрещал спектакли больших режиссёров нашей страны – и Товстоногова, и Ефремова, и Фоменко, и Захарова, и Розовского, и Анатолия Эфроса, и Юрия Любимова,  - многих уже нет, их сняли с работы, о них уже забыли даже, но наша память хранит не только благодарность к тем, кто спасал театр, кто был с нами в самые грустные дни – в 68, в 69, в 70м годах, но память эта держит, конечно, и тех, кто писал наветы и доносы. Как это ни печально звучит, но всё это наша реальная жизнь. К чести нашего театра, это не сломило духа его спектаклей и таганского народа. Мы не озлобились, не опустили руки, мы продолжали говорить о главном – о добре и зле, о любви к своей истории, к своей стране, к своему народу, обо всём том, с чего мы начали разговор в первом же спектакле «Добрый человек из Сезуана».
  Спектакли поэтические после «Послушайте!»… Например, по поэзии Вознесенского, спектакль «Берегите ваши лица», который мы как раз не уберегли, его закрыли. Но он прошел дважды. В этом спектакле, кстати, замечательно исполнял одну из своих лучших песен «Охота на волков» Владимир Высоцкий. Это был 71 год. Тогда же вышли спектакли по поэзии Евтушенко «Под кожей статуи свободы», несколько раньше «Пугачев», но самой трудной поэме Есенина, о которой когда то мечтал Мейерхольд, но вот осуществил постановку Театр на Таганке. И наконец, большой поэтический спектакль об Александре Сергеевиче Пушкине, который назывался «Товарищ, верь!...» - всё это поэтическая страница театра. Сюда же примыкает оригинальное представление по мотивам Николая Васильевича Гоголя – «Ревизская сказка».
  Теперь мы подошли к третьей странице репертуара: проза, поставленная на сцене. Или как мы говорили, наши таганские ин-
- 6 –
сценировки, композиции. Это самая большая часть нашей афиши. Почему мы стали ставить прозу, почему Театр на Таганке оказался здесь как бы новатором, как сейчас  говорится? Прозу ставили и раньше – помните знаменитые спектакли МХАТа: «Анна Каренина», «Воскресенье», «Братья Карамазовы». Но в репертуаре Театра на Таганке это быо принципиальное и постоянное явление.  Оно стало, повторяю, самым главным в репертуаре. Первый спектакль такого направления – «10 дней, которые потрясли мир» по книге Джона Рида, затем это были спектакли по прозе наших ведущих прозаиков, друзей нашего театра . Это круг блестящих отечественных литераторов, которых связал «Новый мир» Александра Твардовского. Это имена всем известные: Фёдор Абрамов, Борис Можаев, Григорий Бакланов, Василь Быков, Юрий Валентинович Трифонов, по прозе которого поставили два спектакля – «Обмен» и «Дом на набережной».
  В спектаклях всех трёх направлений много различного, но самое главное – то, что из соединяет. Их всех соединяет необходимость сегодня в театре отозваться на сегодняшние жизненные проблемы, заботы и поставить самые острые вопросы сегодняшнего дня. Во-вторых, это театральная поэтическая точка зрения, это художественное, оригинальное отображение этого литературного материала, верность слову. Может быть эти три понятия и являются главным трезвучием в нашей Таганской симфонии: идейность, художественная оригинальность и поэтический клич, качество литературы. Ну. Вот, собственно, коротко наша репертуарная схема.   Что касается истории Театра на Таганке, то этот путь так не сложен, как и путь страны. Театр – это особое явление, он прекрасен тогда, когда отражает жизнь честно, если старается быть правдивым и актуальным, соответствовать уровню сегодняшнего зрителя. А зритель растёт очень быстро. А время, вкусы меняются на глазах, театральные школы быст-
- 7 –
ро устаревают. Сегодня наступает с одной стороны кризис театральной школы, а с другой стороны – сегодняшний день - это рассвет театрального эксперимента. Двери открыты: «Твори, выдумывай, пробуй!» Над театром не висит дамоклов меч управления культуры, которое разрешит или не разрешит репетировать Пушкина или Булгакова. А раньше подобное отношение считалось чудом.   Например, есть у нас такой спектакль «Мастер и Маргарита» - роман Булгакова на сцене. Большой, в трёх актах, принесшие театру большую известность. Поставленный в апреле 77 года спектакль «Мастер и Маргарита» - во всех отношениях необычайный. Вы знаете это произведение, это величайшее произведение русской, советской прозы Михаила Афанасьевича Булгакова. За ним не только праздник духа, но и трагедия судьбы великого писателя. И всё это было на сцене. Сегодня этот спектакль возрождается, восстанавливается. Сегодня восстанавливается спектакль «Послушайте!» Сегодня мы будем восстанавливать один из важнейших спектаклей, тоже сделанный по прозе – это спектакль «Мать» по произведениям Алексея Максимовича Горького. Этот спектакль будет восстановлен и показан в дни 70 летия Октября. Ну, это тоже, как и наши другие спектакли – не патетический, не к дате, не для галочки, не календарный. Спектакль был поставлен по совести, и много было полемики на эту тему.
  Ну, а если вернуться к чудесам – то «Мастер и Маргарита» был разрешен так, как будто бы не было никакого начальства. Когда в 1966 году вдруг вышел роман в журнале «Москва», Елена Сергеевна Булгакова сказала: «Этого не может быть, это штучки Воланда» (то есть Сатаны). То же самое она бы, наверное, сказала, узнав, что в театре на Таганке сразу разрешен спектакль «Мастер и Маргарита», о котором все твердили «не может быть»… а он репетируется… «не может быть», а он поставлен, «не может быть», а он уже идёт, и вся Москва при-
- 8 –
сутствует на его премьерах. Тогда это было чудо, а сегодня тьфу, тьфу, тьфу чтоб не сглазить – это наша реальность. Появился Союз театральных деятелей, у руководства театральным процессом стоят специалисты, а не чиновники. И вместе с тем, театр переживает кризис. Нам, актёрам, трудно отвечать на вопросы, на которые ещё не до конца отвечают философы и писатели. Зрителей можно понять, их всё интересует, но надо понять и актёров, которым не всегда удобно и этично говорить на трудные темы нашей недавней истории. И судьба Юрия Петровича Любимова и трагический финал судьбы Анатолия Васильевича Эфроса – всё это наверняка будет проанализировано и всему дана будет объективная оценка в будущем, как это всегда бывает в такие переломные эпохи. Конечно, за театром всегда стоит политика. Мы занимаемся  искусством, а не политикой. Мы только знаем, насколько  было  сурово и жестоко время, которое отняло у театра его создателя, руководителя, мы, конечно, живые люди, поэтому было всякое. Мы и торопились, и спешили, мы были не правы, мы горячились, и до сегодняшнего дня многие горячатся. Журналисты и историки и в «Московских новостях», в обновлённом «Огоньке», и в «Новом мире», и в «Знамени», и в других изданиях писатели и политические, и общественные деятели уже сегодня дают спокойную взвешенную оценку тому, что произошло – и в Театре на Таганке, в том числе. И кто прав, и кто виноват, и что случилось с театром, и как в течение трёх лет театр – дисциплинированный солдат театральной гвардии – играл спектакли другого режиссёра, и как бы ни было сложно зрителю привыкать к новому языку, но всё таки эти спектакли приносили одобрения прессы и нашей, и зарубежной, и как после этого раздалось в печати непонятное, оскорбительное для театра слово почтенного драматурга Виктора Розова, который публично, поспешно назвал виновниками смерти режиссёра сразу два театра… Как будто бы он приехал из другой
- 9 –
какой-то страны и не знает, что в то же время главными действующими лицами были не артисты, а чиновники, и что со времен ещё Чаадаева и Пушкина виновниками в печальных судьбах художников бывали, конечно, не художники, а чиновники. Словом обо всём, что случилось, речь впереди. Сегодня, как и всегда наше дело – искусство. Три года назад Театр на Таганке обратился с просьбой сделать своим руководителем Николая Губенко. Прошло три года и сегодня на новом этапе жизни нашего театра, мы сноса обратились с этой просьбой. Новое время – и по-новому была решена наша судьба. Николай Николаевич Губенко, известный кинорежиссёр, наш товарищ по рождению театра, стал главным режиссёром. Николай Губенко играл в «Добром человеке из Сезуана» роль лётчика Янг Суна. Потом эту роль, когда Губенко ушел в кино играли и Анатолий Васильев, и Владимир Высоцкий. Это первая мужская роль в репертуаре. Это, конечно, символично, то эту роль играл и Николай Губенко, и Владимир Высоцкий. Замечательно оба играли. Николай Губенко был первым актёром театра до того, как ушел в кино, а потом после смерти своего друга Владимира Высоцкого, будучи известным в мире кино режиссёром, он вернулся в театр на Таганке и сыграл те роли, которые когда-то наследовал от него Владимир Высоцкий. Он вернулся и в «Павшие и живые», и в «Доброго человека из Сезуана», сыграл Бориса Годунова в запрещённой тогда работе театра, и в спектакле о Владимире Высоцком – в вечер памяти поэта и актёра. В планах театра – восстановление этих произведений.
  Нашему театру 235 года. Это большой срок, и мы не скрываем, что у нас не так уж много надежд на то, что театр снова окажется лидером в театральном движении. Появилось много новых театральных организаций, но всё таки у нас есть шанс, и этот шанс связан с тем репертуаром, который мы восстанавливаем, и с тем человеком, который возглавил наш театр. Спасибо.
Сост. В.Смехов.
« Последнее редактирование: Сентябрь 20, 2019, 12:33:03 от Ольга Певица » Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2286


Просмотр профиля WWW
« Ответ #40 : Март 29, 2020, 04:35:29 »

Экран и сцена
Вениамин СМЕХОВ
В ЭПОХУ ДВУХ ЮР
Ю. В. Трифонов на Таганке

пока без начала
(Окончание. Начало на 1-й стр.).
но, и мыслью, и игрой. А я? Разделил радость моих товарищей, сыгравших громкую премьеру. И, что важнее, в числе прочих любимовцев был счастлив, что мы приобрели в лице Трифонова постоянного гостя, члена худсовета, автора — друга нашего театра.

   «Дом на набережной». Когда повесть вышла, я снимался в Свердловске. И студенты университета показали мне единственную не изъятую из библиотеки «Дружбу народов». Гомеру не снилась такая исчитанность, такая жадная истрепанность «фолианта»! Студенты терзали расспросами, о писателе, и я гордился, как близкий родственник. «Дом» — это вторая роль в моей жизни, которую я выпрашивал у Любимова. Они с автором прочили мне образ Неизвестного, «положительную» роль, ведущего в пьесе. И здесь я выиграл, упросил. Вадим Глебов, «Батон», стал моей каторгой и счастьем одновременно. Когда-то, на премьере «Обмена», почти не веря в разрешимость «Дома» на сцене, я развешивал плакаты по театру, в том числе такие:
«Нам выпало два фанта!
Да здравствуют два Юры!
У нас «Обмен» — де-факто!
Мы счастливы — де-юре!»
«Где ж злобный запах! Ах, исчез!
Произошел «обмен» веществ...»
«Тебе, Таганка, «Обмена» мать.
До «Дома на набережной» — рукой
подать...»
   Накануне репетиций Юрий Валентинович позвал меня к себе домой. Выход книги «Избранное» с московскими повестями и с «Домом» — чудо эпохи застоя. Впрочем, вся проза Трифонова той поры — чудо того же значения.
   ...Ю. В. объяснял свои сомнения в мой адрес, хотя всячески уменьшал свое значение рядом с идеями Любимова, потому, дескать, что его сомнения — зрительские, значит,— дилетантские, а Любимов всегда удивляет неожиданностями. Он привык видеть меня в таких-то ролях, а Глебов другой. Я защищал «своего Батона», говоря о том, что актер должен всякий раз играть «другого», и приводил примеры, и изображал, и Трифонов смеялся. Значит, я был убедителен. Но это все — первый период работы, когда еще «Дом» был уравнением со многими, так сказать, неизвестными. Помню важную задачу в той встрече на Песчаной: переагитировать Трифонова за последний макет художника Боровского. Дело в том, что и автор, и постановщик успели увлечься первой версией Давида, а он вдруг предлагает новое решение. И надо было «перезажечь» Трифонова.    Удивительно, какую власть имел Любимов и Таганка над театральным вкусом столь опытного и самостоятельного мыслителя! Ю. В. доверял Ю. П. настолько, насколько беззащитно-восторженно звучит его же фраза в адрес режиссера: «Любимов может гениально поставить любое произведение, даже телефонную книгу!»
   В случае с оформлением «Дома» главный довод, кажется, произнес сам Ю. В.: мол, у каждого участка работы свой хозяин. Писателю — писательское, режиссёру — Спектакль, Боровскому — «боровское».
   Вообще автора в театре до премьеры обычно боятся. Автор на репетиции? Ужас! Что они смыслят в театре? Всегда, такого наговорят...» И довольны бывают — наивно. И ругают — невпопад. Юрий Трифонов на Таганке — счастливое исключение. Хотя репетируется (читай: корежится, ломается вдоль и поперек) его родное детище, Трифонов сидит возле Любимова тихо-спокойно. Он не автор пьесы, он — друг Юрия Петровича. Значит — доверие к таланту. И постоянное предчувствие подарка, праздника, новости, чуда. Пред-Чудствие на Таганке. А что будни бывают тусклы, и режиссер сердится, и актеры «не попадают» —это не беда. Писательского и жизненного опыта хватает, чтобы не «придавать значения злословью», тусклости будней и т. д. У всех друзей Любимова такого калибра, как Ю. В., неизменный настрой на завтрашний праздник. Впрочем, театральный успех из области вкуса. Какие могут быть доказательства в театре? «Мне не нравится»,— и все доказано. «А я в восторге»,— и тоже доказано, даже более солидно. Трифонов был в восторге от «Ревизской сказки», спектакля-фантазии по мотивам Н. Гоголя. Многие фырчали, рычали на спектакль, но скажешь: «А Трифонов — в восторге»,— и вроде бы одолел противника... Ибо не просто восхищение, а больше того — Авторитетное восхищение.
   Генеральные репетиции «Дома на набережной». Полоса тревоги актерской, полоса удивлений для зрителей. Юрий Валентинович озабочен совсем, как Любимов: этот актер не тянет; здесь нет перехода между картинами; ужасно, что запретили фонограмму песни «Эх, хорошо в стране советской жить...», а разрешили вместо — «Легко на сердце от песни весёлой...»; плохо, что велели из стихов Джамбула в исполнении пионеров изъять имена Сталина и Ежова, смягчить лозунги борьбы с «космополитами»... После первого обсуждения (ОСУЖДЕНИЯ, конечно) — мрачная растерянность писателя. «О чем ОНИ говорили? На каком языке? Это же не разбор — это разбой, бандитизм!» Так или примерно так переживал наш автор. А Любимов делал привычное дело: тут заплатка, здесь перешить, там заглушить, и — вперед, к следующему унижению закрытого просмотра... Чистая правда звучала лишь в наших стенах, когда расширенный худсовет обсуждал «Дом на набережной». Не только комплименты и восклицательные знаки — серьезный анализ, важные размышления литераторов, ученых, поэтов, композиторов... Вдруг чей-то нервный выкрик: так, мол, страшно после этого спектакля жить! зачем так сгущает автор черные краски! неужели нельзя показать хоть одного героя — сплошные страх и трусость! И вдруг Трифонов громко крикнул: «Назовите мне хоть одного героя этого времени! Хоть одно имя!» Дальше была безотрадная пауза. Худсовет продолжился, но вряд ли кто забудет эту реплику Трифонова. Резную, парирующую. Горчайшую и прямодушную. Выстраданную и парадоксальную. Кажется, выкрикнул он ее не своим голосом — звонче, выше по тембру и гораздо грубее, чем всегда говорил. На последнем или предпоследнем «разборе» в управлении культуры замечательно выступил Александр Аникст. Назавтра, на репетиции, Юрий Валентинович пересказал нам его речь примерно так: «Аникст махнул на них рукой — что, мол, вы знаете об истории! Потом на меня — да это, мол, детский лепет, то, что у вас в повести! Я помню и этот дом, и этих ребят, и я сам учился у вашего Ганчука. И тут он такую красивую фразу завернул, что все рты разинули... Мол, я глядел на эти окна в спектакле и видел настоящие окна и мемориальные доски на самом доме. И что если отметить по-честному всех и каждого, кто отсюда был выброшен в лагерное пекло, кто здесь жил и погиб в сталинское время,— все окна закроют эти доски с именами, дома не видно будет — одни только доски!»
   У меня есть немного таких заветных чисел, как число 15 апреля 1980 года,— перелом   в роли Глебова.
    Я очень плохо репетировал, и мне крайне мешала личная ситуация. Накануне решающего «боя» на сцене — самый пик переживаний в жизни. И за час до выхода в генеральную репетицию я остро почувствовал себя дважды одиноким, дважды несчастным, никому  на свете не нужным и т. д. Как стиснут Глебов на сцене между прошлым и настоящим, так стиснут и я — в личной жизни. Решение пришло вдруг и сразу закипело в крови — скорей бы на сцену. Решение простое и скромное: сыграть насмерть. Кинуться в роль, как в пропасть. Забыть, все заветы и поучения Любимова — с головой и в омут. Но именно так сыграть, чтоб разорвалась грудь. Сыграть и исчезнуть. Вот такое истерическое идиотство. Так что число 15 апреля для меня историческое. Дома после прогона я свалился и лежал. Вскоре позвонил Юрий Петрович, который никогда еще мне не звонил. Оказалось, что я выполнил все его заветы и указания, и вообще мой Глебов на правильном пути. В переводе с любимовского на нормальный язык это — высшая из похвал. После этого звонка позвонил Юрий Валентинович. Еще более поразительный случай. Он сказал мне, что он ошибался, когда отговаривал меня играть Глебова. И что сегодня произошло что-то такое, чего он от меня не ожидал. И что он еще не уверен, хорошо это или плохо, но сегодня ему стало жалко этого типа, Батона.
    Мои нервы не разрешили мне сдерживаться, и, положив трубку на рычаг, я отлично наревелся: и за себя, и за Глебова, и за детей, и за любовь, и что всему конец. Кстати, тогда же самые сильные и нужные для самообладания слова я услыхал из уст двух писателей, Тендрякова и Трифонова. Оба, пережившие семейные драмы каждый по-своему, укрепили во мне право на выбор. Владимир Федорович в долгой беседе сказал главное — не терзайся, не мечись, сделай все, чтобы сберечь любовь... О детях не томись, они твои и никуда от тебя не денутся... Не верь никаким угрозам — верь одной любви. (Потрясающе...)
    А Юрий Валентинович, узнав, на каком фоне шла у меня «игра в Глебова», спустя время сказал свое: «Знаете, какая вещь. Бывает, что по всему видно, как одна жизнь у мужчины кончается, как бы истаивает у него. Вот у вас это последние месяцы было заметно и на лице, и в движениях, и в глазах. И я ничего не хочу здесь разбирать или расспрашивать, я вам знаете что?—я вам, Веня, желаю совершить новый виток. Вам сегодня необходим новый виток».
   Юрий Валентинович посещал «Дом на набережной» с пропусками, но регулярно. Они с женой приводили наших и зарубежных гостей. Поражались, что даже иностранцы, не говорящие по-русски, довольны спектаклем. Юрий Валентинович относил это на счет все той же любимовской магии. Он спрашивал, кто и как отзывается о спектакле. Помню, я отчитался о двух визитах — Булата Окуджавы и Станислава Рассадина.
   Семья Окуджавы проделала километров 200 в машине, добираясь до Таганки, посмотрели, поблагодарили. Или очень устали, или хвалили из вежливости. А вот Рассадин, не самый близкий, скажем, для Таганки человек, высказался горячо и круто: что постановка Любимова его потрясла тем, что он сотворил из романа. Что Любимов пошел еще дальше Трифонова и что он невероятным образом доказал правомерность в искусстве категории безнадежности. Беспощадно проявлена безнадежность человеческого бытия перед лицом, машины Страха.. Я не знаю, был ли на эту тему разговор у Рассадина с Трифоновым, но идея с категорией безнадежности, мною пересказанная, была нашим автором воспринята с удовольствием.
   Несколько раз я донимал Юрия Валентиновича своим раздражением в адрес фильма «Обмен», даже присутствуя у него на семинаре среди юных литераторов, пользуясь правом чужеродного гостя, как-то съязвил насчет авторской всеядности. И сидя у него на даче с моей старшей дочерью Леной, между милыми речами и угощением не преминул опять же съязвить.
   — Ну как так, Юрий Валентиныч! Отдать свою повесть, такую хорошую, такую индивидуальную, в чужие руки. Не узнать, что руки эти — не вполне крепки и добротворны. И кроме всего: согласиться переделать в своей прозе имена, названия и географию на другой лад! Да как это можно! Это же заведомый провал!—ответу предшествует глубокий вздох и разведение рук.— Ну что поделаешь? Он очень просил, очень уговаривал, очень хвалил — это же приятно писателю. Ну и гонорар все-таки на дороге не валяется. За одно мое слово согласия — две тысячи. А у меня, вот видите, только что сын родился. (За ответом следует обезоруживающая улыбка, в которой растворяются и житейские дребезги, и некоторое чувство досады за неудачный фильм...)
    А вот противоположный пример — на Таганке. Когда не стало Юрия Трифонова и когда был изгнан из СССР Юрий Любимов, тогдашние начальники хотели оставить в афише нашего театра спектакли без любимовского авторства. И в Агентстве авторских прав дали справку: и «Обмен», и «Дом» (по воле Трифонова!) числятся как авторские работы ПОСТАНОВЩИКА... Вот что такое бескорыстие и глубокое понимание театрального прочтения прозы.
   ...Тринадцать лет Театру на Таганке, 1977 год. 23 апреля в нашем фойе — столы и суета, праздник своими руками. Мы с Боровским придумали елку: население театра и дорогие гости, просим всех к новогоднему столу. Нам 13 лет, в полночь поднимем бокалы за наступающий Новый год. Конфетти и серпантин, всюду по стенам цифры «13», а на елке висят приметы команды Воланда: голова Берлиоза, голова Бенгальского, груди Геллы и прочие забавы сатаны. Это соответствует и понятию «чертова дюжина», и главной победе уходящего года — премьере «Мастера и Маргариты». Очень грустно вспоминать этот веселый вечер. Почему-то хорошее нам кажется вечным. Да и как было представить себе этот крут разорванным, если так крепко связаны все звенья:   актеры — зрители — любовь — литература — Любимов — Трифонов — Высоцкий — Окуджава — Шнитке — Бакланов — Можаев — Абрамов — Ульянов — Ахмадулина— Визбор — Козаков — и все, все, все... Звучат заздравные тосты, льются горячие речи, звенит и звенит гитара... Кто это придумал, что Юрий Трифонов сумрачен и нелюдим?.. Крутится лента памяти, счастливо разговорчивы, милы друг другу и ни за что не хотят расставаться гости апрельского новогоднего праздника, Можаев слагает тост — ему что застолье, что Колонный зал, что новгородское вече — это проповедник на амвоне. Абрамов творит здравицу — и это уже другой Федор Александрович, другая мелодика, другая зычность голоса, щедрый экспромт из комплиментов и восторга. А вот я вызываю к микрофону Трифонова и вижу: ничего в нем не меняется для публики. Не меняются характер речи, мимика и пластика. Юрий Трифонов дома или в аудитории, наедине с собеседником или один напротив буйного застолья — единый образ, единый процесс. Ничего не приукрашивая в речи, никак не приосаниваясь «на зрителе», писатель погружен в свое личное дело, единое и неделимое.
    ...В тот вечер только один из друзей Любимова и Таганки не отозвался веселым настроением, и когда, по традиции, я позвал его к микрофону — спеть свое новое — отказался, потом его очень просили, и он, сердясь на себя ли, на погоду ли, взял гитару и, поглядев на Трифонова, пропел ему посвященное... Булат Окуджава — Юрию Трифонову:
   — Давайте восклицать, друг другом восхищаться...
   А к последнему куплету совсем растопилась печаль и осталась одна только светлая грусть, которая теперь, видно уж, никогда не прекратится. Грусть — потому что потери. Светлая — потому что нашему веку незаслуженно-несказанно повезло с такими современниками, каков был и остается Юрий Валентинович Трифонов...
Давайте жить, во всем друг другу
                                             потакая,
Тем более, что жизнь — короткая
                                              такая...
Записан
Страниц: 1 2 [3]
  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by MySQL Powered by PHP Powered by SMF 1.1.8 | SMF © 2006-2008, Simple Machines LLC Valid XHTML 1.0! Valid CSS!