Веб-сайт В.Б.Смехова : В начало форума
Июль 12, 2020, 09:55:13 *
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.

Войти
Новости: Дата открытия форума - 18 февраля 2009 г.
 
   Начало   Помощь Поиск Календарь Войти Регистрация  
Страниц: 1 [2] 3 4
  Печать  
Автор Тема: Книги и статьи ВБС - собрание редкостей  (Прочитано 18641 раз)
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2298


Просмотр профиля WWW
« Ответ #15 : Февраль 12, 2013, 04:38:33 »

Накануне: продолжение
  Поставив в Театре на Малой Бронной «Один год» Ю. Германа, Фоменко приступил в нашем театре к работе над спектаклем «Микрорайон» по Л. Карелину. Он молод, широк в плечах, спортивен и всем своим обаятельным, размашистым, весёлым обликом заставляет вспоминать слова «раблезианство», «эпикурейство» и почему-то даже «фламандская школа». Он оставил позади кроме ГИТИСа и двух первых постановок целую жизнь в своенравных переулках послевоенного Замоскворечья и студенчество в Московском педагогическом институте. Он не просто эрудирован, он – ходячая библиотека; он не просто музыкален, он – врождённый «консерваторец», собиратель серьёзных пластинок с вариантами дирижёрского прочтения и т. д. Он превосходно знает поэзию. Одновременно обладает завидным уровнем «научно-популярных» знаний, спортивной, общественно-политической и житейской информации… Можно ещё перечислять составные части этой пирамиды, но важнее всего самый пик её: Пётр Фоменко посвящен искусству театра. Где бы он ни служил, где бы ни находился, вокруг него  немедленно сколачиваются блоки единомышленников. Он настолько талантлив, что его оглушительным идеям подчиняются  немедленно и с радостью. Я помню его первый рассказ – малознакомых  актёров он агитировал за пьесу о колумбах. Характеристики персонажей молниеносны, формулировки задач парадоксальны и притягательны, а вся речь Фоменко столь обильно сдобрена тут же рождёнными остротами, он так умеет  по ходу рассмешить и удивить  блеском иронии, что первая встреча с постановщиком спектакля превратилась в счастливое событие, в надёжное обещание праздника. Процесс работы – это  крушение актёрских надежд на привычный отдых, на сонливую прилежность. Совершается продолжительная  канонада фантазии. Фонтан фантазии. В потоке изобретательных  суждений растворены и точное знание предмета и одновременно мечта уйти от знания, избежать умозрительности, отдаться прихоти чувств.  Это увлекательнее занятие. Фоменко цепляет сегодняшнее настроение артиста, сталкивает его с текстом, будоражит партнёров, поле наэлектризовано до предела. Сцена сыграна – стоп! «Я подумал, я уверен…» – начинает стаккатированно режиссёр. Из конца зрительного зала он барсовым прыжком оказывается на сцене и с ходу воплощает внезапную перемену. Он её не объясняет, он её дарит в виде метафоры:
  – Понимаете, это не любовная сцена, – мы ошиблись. Она не унижается до объяснения в любви. «Я тебя люблю, мы должны быть вместе» – это по-деловому, но она не сволочь. Она жертва своей игры. А он для неё – карта. Хочу – переверну, тогда будешь козырь. А будешь тянуть, сопеть – готов. Я такая, завтра – новый козырь, всё! Ясно? Она не дрянь от этого, она от этого – такая, а не всякая другая. Тогда и тебе с ней  – трудно. Надо обойти препятствие, тряхнуть её, убедиться в её одушевлённости: «Ты что? Ты кто? Кто ты? Кто?!!» Ясно? Говори мне текст!...
  Я ему говорю текст, он идеально «показывает» её. Потом, если я что-то импульсивно меняю, ломается привычная интонация, рождается что-то хрупкое, необъяснимое… «Во-о-от!» – орёт и хохочет режиссёр. Хохочут ещё двое-трое. Фоменко отбирает мои реплики, теперь ему «подбрасывает»  партнёрша. Он хватается за мою случайную ноту, удесятеряет и утверждает её звучание. Я перехватываю инициативу, актриса увлечена новой задачей, обостряет, как может, наши отношения, я сгораю от нетерпения – дойти до найденного куска… Дохожу, копирую режиссёра с добавкой от себя (это ещё не бронза, это ведь этап «в глине») – дружный хохот всех, кто в зале… Слово «я» здесь подразумевает любого из моих товарищей. И, может быть, меньше всего – меня самого.  К сожалению, мне мало пришлось как актёру сотрудничать с Петром Наумовичем.
  …Назавтра он может явиться и всё поломать. «Я подумал, я убеждён – надо не так!» Это только вступление. Он взлетает на подмостки, тормошит вчерашнюю «победу», издевается над ней, обзывает «детским садом», мотивирует новую, «окончательную» перемену. Этот праздник одухотворён высшим стимулом театра – стимулом игры.  В умных рассуждениях «застольного» режиссёра, в его четкой планировке мизансцен и темпо-ритмов есть свои заслуги… если есть талант. В процессе же работы такого, как Фоменко, всё остаётся пережитым, обработанным багажом, пройденным этапом. На живой сцене с живыми актёрами  Фоменко творит внезапность, торопит предчувствие удивительных сюрпризов… и они являются. У режиссёра, подобного Петру Фоменко, данная пьеса – лишь случайная фраза из бесконечной симфонии  мира, осколок от взрыва воображения, но осколок объёмный, сверкающий зеркальными сферами. Значит, он не замкнутый  угол, а своевольное  отражение мирового пространства. Пространства человеческих страстей, грехов, ошибок, полётов, радостей…
  Рыцарская преданность  игре, искусству, живому делу «лишила» Фоменко многого. Например, пассивности «опущенный рук» в тяжелые годы его затяжного непризнания. Например, отчаяния от бытовых, рядовых предательств. Разумеется, эта же верность делу да ещё в таком «африканском» климате работ объясняет и другие – скажем, досадные – качества. Постоянная смена вариантов, львиные прыжки на сцену и бесконечные переделки плохо совмещаются  с плановостью постановок. Значит, кто-то должен нежно «хватать за руку», показывать на часы и следить за своевременностью результатов – да ещё так, чтобы не обидеть, не возмутить «рыцаря». Для того чтобы отечественная сцена могла полнее насладиться плодами щедрого таланта режиссёра, возле него должен находиться администратор с талантом Игоря Нежного. Или Александра Эскина. Чтобы вся организаторская, подготовительная, хозяйственная работа велась на уровне таланта, обаяния, эрудиции и юмора.
  Как большинство незаурядных художников, Пётр Фоменко  не отличается… «рахат-лукумом» характера, не служит примером уживчивости или повышенной терпимости. Возмутительно, однако, то, как окружающие свидетели подчас разрушают логику оценок. Надо бы говорить (и этому нас учат примеры Пушкина, Лермонтова, Мейерхольда, Толстого, Чехова – людей с «плохими характерами») таким  образом: «У него есть, конечно, то-то и то-то в характере, но, простите, – какой театр, какой режиссёр, какое удовольствие этому свидетельствовать!» Нет, предпочитают изрекать обратное логике: «У него, конечно,  есть талант и всякое такое, но, простите, – что за характер, как он разговаривал с А.! как он посмел вести себя в Б.! и я свидетель как от него уходили В., Г. и Д.!»…
  Спектакль «Микрорайон» увидел свет и узнал успех. В полузабытое театралами здание повалил ценитель. Замечательно играл роль матёрого бандита Алексей Эйбоженко. С неожиданной для «газетно-положительного» героя горячностью, без конца сбивая очки на интеллигентной переносице, хорошо и обаятельно справлялся с ролью «агитатора» Леонид Буслаев. Всякому Фоменко подарил свою заострённую  определённость. И молодому, заносчивому другу бандита (Ю. Смирнов) и его невесте, появляющейся в эпизоде (Г. Гриценко). И высокой, красивой героине (Т. Лукьянова) и уморительно смешному «бровастому агитатору» (Н. Власов) с его самодовольным, ни к селу ни к городу распеванием песни «Я люблю тебя, жизнь… я шагаю с работы устало!». Нравственная победа героя решалась изобретательно, было наглядной, яркой. Герой одерживал верх не только над физически опасным противником, но и над назидательным схематизмом литературной первоосновы. Спектакль был молодым праздником старого театра, и с ним боролись скучными придирками сторонники «зевающего реализма». Он был чужероден в своих стенах, но прогнать его было нельзя. Он сыграл роль своеобразного «троянского коня». Он братски протягивал руку первенцу Юрия Любимова – «Доброму человеку из Сезуана», разделившему через полгода одну с ним сцену на Таганской площади.
  «Микрорайон» репетировали в долгой, почти трёхмесячной поездке театра на север. Это было лето 1963 года. Напрягаю память, перебираю записи и письма того времени – ничего не помню относительно спектаклей. Как их принимали в Вологде, в Череповце, в Кирове и в Архангельске… Ничего не помню. Заботы актёров: получше устроиться с жильём, походить-поизучать города, подзаработать в концертах, повеселиться в свободные вечера – это было, это никуда не исчезло из памяти. Привычные обсуждения, суждения и осуждения – и в адрес руководства и уже в адрес нового режиссёра с его «Микрорайоном» – это родное, это актёрское – и ядовитое, и справедливое, и брюзгливое, и безобразно чванливое одновременно. Главное, что звучит  и звучало, – это бессмертное «Я»… «Я ему говорила, а он…», «Когда он хотел, чтобы этого играл Я…», «Вот когда он Меня послушал…», «Вот, если бы вместо его  дуры героиню сыграла Я…», «Да нет, Я же не из тщеславия, Я же объективно…».
  Что запомнилось ярко – это довольно дружная копания юного окружения Петра Фоменко и его верного, талантливого художника Николая Эпова. Походы и поездки вдоль и поперёк Вологодчины. Концерты в Северодвинске. Съёмки  для телевидения в Череповце. Но более всего: иссиня-белые, даже с голубоватыми белками «очей» – ночи в Архангельске. И песчаные пляжи, и потешные купания, и долгие разговоры о будущем и настоящем на перевёрнутых лодках посреди яркого мира Северной Двины где-нибудь в три часа, в пять часов – какая разница – растерянной, обомлевшей тамошней ночи… В Архангельск все были почти влюблены – так уж всё там совпало… И время надежд,  и время года, и природа, и деревянные мостовые, и набережная, и даже уютный Пётр Первый, совершенно свой человек. Фоменко беспрерывно взывал к игре – воображения, проделок или игре слов. Затащил нас, человек восемь, куда-то далеко за реку, часа эдак в два ночи. Настроил всех на серьёзный лад и с видом государственной важности подвёл к одинокому фургону с квасом. Таинственно приоткрыл крышку, – замок оказался по халатности незащелкнутым, – чего-то ещё проделал неподсудное, доступное любому, и мы сладострастно утолили жажду. «А теперь прошу расплачиваться!», – сурово требует Фоменко. И, беря с каждого ровно столько, насколько тот «расквасился», бережно сдавая каждому до копейки сдачу. Пётр Наумович аккуратно уложил, прикрыл крышкой и оформил распиской наш милый долг архангельскому пищеторгу.
  Конечно, белые ночи – это не только безмятежные утехи и грёзы, их сопровождали не одни радости созерцателей красот…
  Спектакль «Метель», дважды трагический – и по материалу и по результату, был предъявлен комиссии, куда входили и партийно-государственные и художественно-творческие авторитеты… В декабре 1963 года был подписан документ о реорганизации Московского театра драмы и комедии. Что при этом переживали люди театра, что сталось с их судьбами, как яростно делились мнения и прогнозы, кому приписывали дальнейшее руководство театром – тому же Фоменко, или Евгению Суркову, или ещё кому, – вся эта  дисгармоническая сумма переживаний заслуживает другого жанра, другого письма – романа или драмы...
  С одной стороны, люди торопятся быть пророками, с другой – стесняются громких слов, с третьей – нас всех подстерегает фраза: «Нет пророков с своём отечестве». Я бы хотел опросить многих, кто сидел за столиками «Славянского базара» в достопамятные сутки 1898 года, когда Станиславский и Немирович-Данченко, решая судьбу своего «дела», решили заодно судьбу театральной России. Я бы хотел записать на диктофон и снять их скрытой камерой: кто они, о чем болтали, что переживали в «Славянском базаре»? Это отнюдь не мистика. Это тонкий ход автора. Автор желает спросить у вдумчивого читателя: а чему равна сумма предчувствий тех, кто уже сидел в зале нового МХТ, любовался или негодовал на «Царя Фёдора»? Полагаю, что с малой степенью погрешности между теми, кто сидел в театре, и теми, кто соседствовал в ресторации, можно поставить знак равенства. А красивые тексты мемуаров: «… вся Россия была захвачена картиной рождения великого театра, мы все были воодушевлены этим зрелищем… всем тогда было ясно, что нам грядёт новая эра на русской сцене…» – это просто честный лирический домысел. Нет пророков в своём отечестве.
  Я постараюсь не спешить с обобщающими выводами: оставим это для потомков. Но, как человек театра, не могу отделаться от чувства, что всё, чему я свидетель в истории «любимовской Таганки», имеет гораздо большее значение, чем только факт нашей личной биографии.
  Без сантиментов и порицаний будущие главный режиссёр Юрий Любимов и директор Николай Дупак обсуждали проблемы строительства нового «дела». Их занимала судьба реорганизации. Соблазнятся ли после этого наши потомки опросить свидетелей, или этот театр останется рядовым мифом богатой истории советского искусства – кто из смертных решится пророчить в своём отечестве?..
  Разговору Н. Дупака и Ю. Любимова о том, какой быть обновлённой «Таганке», предшествовало следующее.
  Ранней зимой 1963 года Москва стремилась попасть на улицу Вахтангова, дом 12а, где на сцене Оперной студии и нашего Училища шло представлении пьесы Брехта «Добрый человек из Сезуана». Дипломный спектакль студентов конкурировал силой производимого впечатления с самыми солидными «взрослыми» новостями сцены. Что я слышал тогда об этом?  Училищные друзья мои уже целый год твердили о необычайных событиях четвёртого курса,  руководимого Анной Алексеевной Орочко. Все старались посидеть на репетициях «Доброго человека», который, как говорили, долго вынашивал и «пробивал» в дипломные спектакли педагог Юрий Петрович Любимов. Главную роль исполняла Зина Славина. Все свои, знакомые лица. Говорят, показали на третьем курсе заготовку первого акта. Народ восхитился, кафедра раскололась. Кто говорил, что это новое слово в развитии вахтанговской школы, кто требовал немедленного прекращения этого кощунства над вахтанговскими традициями… Мнение студентов и любимых педагогов было, однако, единым: Любимов создаёт необыкновенно интересный спектакль. Говорят, он сам потрясающе «показывает» Водоноса, придумал какую-то занятную условную пластику… Китайскую? Да нет, какую-то другую. Говорят, играют один лучше другого, а главное – неслыханное единство дыхания, азарта, темперамента… Странно, курс-то обещал быть не ахти каким… Правда, Славина, Демидова, Кузнецов Алеша, Игорь Петров, Ира Кузнецова и ещё некоторые с первых шагов обратили на себя внимание, но чтобы так, всем курсом… и один лучше другого… Странно. Ещё странно, что именно Любимов, известный в театре и в Училище своим придирчивым требованием скрупулёзно следовать системе Станиславского, мастер психологической доскональности в работе со студентами, – и вдруг, говорят, такая вольная по форме, условная и озорная интерпретация Брехта. Ещё странно, что именно Юрий Петрович, один из внешне благополучных «героев-любовников» Театра имени Вахтангова, очаровательный (и, пардон, сладковатый) «киноудачник», вроде бы баловень судьбы и будто бы близкий к «стабильному» руководству Рубена Симонова (и как завтруппой, и по партбюро, и по худсовету Министерства культуры СССР), – именно он создаёт уличную, дерзкую, ломающую привычность драму  об отверженных, нищих, обозлённых бродягах…
  В декабре месяце я пришел в Училище, и мой добрый приятель (который когда-то со своими ребятами «обслуживал» наш выпуск – и «Мещанина» и «Горячее сердце») Алёша Кузнецов устроил меня на приставном сулее в проходе родного зала. Я скоро почувствовал неловкость: рядом ходили, сидели и беседовали Завадский, Нейгауз, Шостакович, Юткевич, писатели, ученые – словом, я попал в непривычную среду… Но вот появился в проходе Ю. Любимов – здрасте-здрасте, – буднично и озабоченно пристроился сбоку, возле фонаря, стоящего на высоком штативе. Повертел фонарём, кому-то поклонился, кому-то из студентов дал указание… Теперь всё в порядке. Это не Большой театр, это милое учебное заведение, знакомое до винтика в штативе. Погас свет, началось… Предварительные похвалы, посулы и нервическая обстановка признанного  «бума», конечно,  помешали личному впечатлению. Для себя я усвоил: спектакль удивительной чистоты стиля, напоминает идеально отработанный тончайший часовой механизм, бескорыстное горение студентов – это отдельная радость, Славина играет потрясающе, Водонос – Кузнецов восхищает пластикой и музыкальностью, прекрасны песни-зонги и многое другое…
  Два факта особенно в фокусе: очень здорово расписан свет в «Сезуане», и, не смотря на скудость технического оснащения, он живёт своей жизнью, точно играет акцентами смысла и эмоций в сценах (и в руках второго  «фонарщика» – самого постановщика спектакля); а другое наблюдение связано с антрактом. Я вошел в гримёрные помещения сказать «спасибо», я внутренне был предан тому напряжению страстей, которые актёры мне внушили, я невольно соединил их жизненные судьбы с теми, кого они играли… Полное разочарование: студенты болтают, курят, сплетничают, небрежно и грубовато общаются.. Всё как всегда. А на сцене-то они были – «как никогда»! Это я, впрочем, сегодня осознал; тогда, в антракте, просто чувствовал себя несколько смущённым и… обманутым.
  В Театре драмы и комедии был представлен новый директор – Николай Лукьянович Дупак, бывший артист Театра имени Станиславского, член бюро Свердловского райкома КПСС, фронтовик, орденоносец, офицер-кавалерист и муж дочери легендарного полководца Василия Ивановича Чапаева. Всё это характеризовало его с самой выигрышной стороны. В январе 1964 года начались перемены. «Добрый человек из Сезуана», победоносно сыгранный в стенах Училища, прошумел в залах Дома литераторов, Дома Советской Армии, в Академии наук, в городе Дубна у ученых-физиков, четырежды сыгран на сцене самого Театра Вахтангова...  Множились  слухи об успехе щукинцев, появилась лестная статья Константина Симонова в газете «Правда», спектакль триумфально прошел на рабочей аудитории двух столичных заводов – «Станколит» и «Борец»… Представители  широких слоёв театральной  общественности в один голос требовали сохранить интересный спектакль, предоставить Любимову и его питомцам профессиональную самостоятельность. Рубен Симонов написал в «Московском комсомольце» о переводе «Доброго человека» в репертуар  вахтанговцев, от кого-то из педагогов я слышал о предоставлении выпускникам-«сезуанцам» некоего Дворца пионеров…
  В конце зимы Ю. Любимов – уже в качестве нового главного режиссёра нашего театра – просмотрел старый репертуар и приступил к нелёгкому, но необходимому  делу реорганизации… Кого-то  из актёров оставляли в труппе, кого-то трудоустраивали по другим адресам, какие-то спектакли сразу были сняты, какие-то ещё доигрывались «по финансовым соображениям»… В актив нового театра был допущен один  только «Микрорайон» Петра Фоменко. Из курса А. А. Орочко в театр перешли девять человек, в том числе Славина, Демидова, Кузнецова, Петров, Комаровская, Колокольников… Вывешены первые приказы руководства нового театра. Начались репетиции. Любимов вводил в «Доброго человека» актёров, выверял, уточнял детали для первой  премьеры Театра драмы и комедии на Таганке, как его вскоре окрестили в Москве. Хотели и просили: назовёмте просто Театр на Таганке. Кто-то из начальства  заупрямился. О Любимове говорили как о человеке с дурным характером, непослушном и задиристом. Но при чем здесь «драмы и комедии»? Всё равно никто из театралов его так не будет называть. Однако: «Любимов требует изменить, сократить название! Вот ведь какой непослушный!» Итак, нарисовали новую эмблему – красный кадр, красный с черной окантовкой, вывесили первые афиши… «Главный режиссёр театра – Юрий Любимов». Он не стал перечислять свои титулы («заслуженный артист РСФСР» и «лауреат Государственной премии»). То было его актёрское прошлое, теперь наступало режиссёрское будущее.
« Последнее редактирование: Март 30, 2018, 01:33:46 от Ольга Певица » Записан
Елена
Global Moderator
Hero Member
*****
Сообщений: 4036


Просмотр профиля
« Ответ #16 : Февраль 12, 2013, 04:45:12 »

"Вильям Шекспир и женский вопрос"
(проект перестройки русскоязычной сцены)
«Театральная жизнь», январь 1995г.

http://www.smekhov.net.ua/liter_shekspir.php

Я это сначала услышала в чтении - блеск!
Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2298


Просмотр профиля WWW
« Ответ #17 : Февраль 28, 2013, 05:33:03 »

Праздник игры - это главы из книги. Прошу прощенья, дома ремонт. Книга аккуратно убрана... Я чуть позже выложу конкретно откуда текст.
Фото я выложу попозже.
« Последнее редактирование: Март 01, 2013, 02:39:00 от Ольга Певица » Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2298


Просмотр профиля WWW
« Ответ #18 : Февраль 28, 2013, 05:35:47 »

Татральная жизнь 1986 г. №3
В.Смехов
Ах, Ваня, Ваня…

  Ваня Бортник – из самых заметных учеников на курсе Владимира Этуша. Славный наш институт – вахтанговская школа – воспитал множество блестящих актёров, но понятия «талантливый выпуск», «очень сильны курс» – всё-таки дефицитны. В 1961 году завершил своё обучение весьма сильный коллектив щукинцев – этушевцев. Ваня Бортник, если бы слушал в жизни только голос своего таланта, наверняка стал бы звездою курса...
Итак, слушай он голос художника, много проще прямее и выше шла бы его дорога. Однако кто может знать… Сегодня артист прославился прекрасными работами у Н. Михалкова в фильме «Родня», в спектаклях Театра на Таганке в ролях Павла Власова, Константина Сатина, сыграл отлично в других фильмах, и  телеспектаклях, и на сцене – в «Деревянных конях», в «Гамлете», в «Послушайте!», в «Товарищ, верь…», в «Ревизской сказке»…
  Список не окончателен, Артисту, я верю, предстоит ещё много одержать побед на любимом поприще.
  Попробую вглядеться в портрет артиста. В чем его главная сила? В том, что он быстро становится слабостью окружающих. В легкомысленном жанре мог бы явиться роман о Бортнике с названием «Похождения фаворита». Там перечислялись бы грандиозные  успехи по головокружению самых твёрдых бастионов – с плачевными финалами на мотив отваги «против течения»… Возьмём юность: суровое сердце Этуша  дрогнуло с первых занятий по «мастерству актёра», Ваня стал фаворитом учителя – другой бы обрадовался, другого бы хлебом не корми, дай сыром в масле покататься… Ан, не того поля ягода. Иван стал испытывать крепость…  Раз – Этуш стерпел, два – напряг тетиву, три – лопнули струны терпения, и студент «снят с дистанции»… Через год в Театре имени Гоголя он обворожил главрежа на пять-шесть лет вперёд. Опять, как говорится, не искал лёгкой славы – испытывал терпение, шалил по-своему новый фаворит. По ходу жизни на часок заглянул в Театр имени Пушкина (помогал в показе товарищам), и я был свидетелем того, как «завёлся», восхитился Ваниным даром Борис Равенских... но – не ушёл он от П. П. Васильева, пока не лопнула и эта струна. Теперь похождения случились на долгий срок: 18 лет служит Иван на Таганке – и что ни режиссёр, бывало, то новая страсть!
  Влюблённость мастера – первейший залог успеха в искусстве, и надобно подсобить, не уронить марки фаворита – он снова и снова, бесёнок, крутит бедную голову… лопаются нервы, струны, выдержка, знать, не по сердцу добру молодцу гладкая дорожка! Здесь уместно помянуть ещё один факт, уже отмеченный в песне и в стихах: яркой вспышкой судьбы подарено было Ивану дружеское расположение Владимира Высоцкого. «Милый Ваня, я гуляю по Парижу…» – известна шуточная песня-письмо Володи к Ване. Но и здесь, будем строги и в похожденческом жанре, случилась та же, что ли, аналогия. Сам против себя либо бес против ангела – надорвалась в конце концов… И вот ныне, репетируя «На дне» с новым режиссёром, я в качестве Барона не без изумления отметил, что Ваня в качестве Сатина поставил очередную «галочку» в реестре своих побед дрогнуло крепкое сердце видавшего виды Анатолия Эфроса! Сколько суждено длиться новому периоду и чем продолжится роман о славном фаворите – бог весть. Но у меня не роман, а искусство в предмете, как говорилось в старину, «седина в бороду – бес в ребро» – это штрих существенный, и портрет моего героя поддерживает народную поговорку, всем своим видом словно говоря «Да, заострились скулы, да и нервы пошаливают, глаза не знают покоя, сердце, цвет лица – всё не ах… но я ведь чей мучитель прежде всего? Не кому-нибудь, а себе! Себе, родному, мучитель всегдашний, ну и, конечно, ближайшим тоже»…Таков внешний штрих. Добавлю к тому – крутой рисунок мускулатуры, недюжинную силу в коренастой фигуре, вполне молодую физическую выправку. И здесь уже подмывает меня наносить на холст линии и пятна, объясняющие объявленное пристрастие… Превосходный актёр, отличные природные данные, отменное мастерство в драматическом искусстве, славное имя в московском театре – Иван Сергеевич Бортник.
  …Мне выпало написать и поставить сценарий на телеэкране. «Сорочинская ярмарка» любимейшего Гоголя. Как всё это дорого и жгуче интересно – перевести опыт театра на язык малого экрана, – говорить не буду. После долгих бдений я решил комедийному актёру вручить главную роль Рудого Панька. Финальные строки «Ярмарки» – источник грусти, поэзии и надежды, это стало ключом к спектаклю. Крупный план читающего Панька, глаза его, душа его, тоскующая по людскому братству, по возлюбленному союзу сердец – «Приезжайте, приезжайте в Диканьку!...» И ещё: «Грустно оставленному!»... – это о судьбе расставаний, о жизни и смерти, о вечном круговороте рождений и потерь… Иван Бортник, не только по зрительским письмам и устным суждениям, но и по моему самому пристрастному взысканию, очень хорошо сыграл Рудого Панька. Сыграл как прожил! И получился седоусый, в холщовой рубахе деревенский книгочий и умница. И вышел трагически осознавший предел добру всей жизни чудный старик. Глаза огромные, сверкающие состраданием и обожанием всех персонажей памяти. Вот он прочел эпизод, вспомнил и обратил на нас глаза души своей… здесь и совпали две магии – человеческого таланта и киноискусства. По мановению «удвоенного» волшебства вызваны к жизни и былые сцены, и шалость… В разгаре свадебной интриги Панько остановил в течение сюжета и всех рассмешил историей про Панича, про латынщика, что живо вспомнил родной язык, получив по лбу граблями.. Все смеются, все рады, а более всех – счастливый герой Ивана Бортника…
  В финале Бортник снова вглядывается и в книжку Гоголя, и в зрителя… надо прощаться, а нету сил… «Приезжайте, приезжайте только!...» В голосе – слёзы, в глазах – мольба… Никогда не забывайте юности своей, не покидайте любви своей и не оставляйте в одиночестве стариков своих… Почему я так подробно описал замечательную работу Ивана Бортника – Рудого Панька? Во-первых, я ей свидетель, а во-вторых, здесь много соединилось из того, что составляет портрет мастера. Внешнее легкомыслие, «мучительство» перезрелого шалуна – зыбкий слой поверхности. Актёрскую же фантазию, творчество актёра  питают глубинные связи. Это означает, что исполнением Панька, или мужа Пелагеи («Деревянные кони»), или Сатина актёр премного обязан воспитанию, Это означает, что, выбирая для такого прочтения гоголевского героя Ивана Бортника, я знал, что могу положиться не только на талант, но и на высокую культуру и родословную личности. Иван Бортник – сын двух известных деятелей литературно-издательского  круга. Институт мировой литературы  имени М. Горького, книги по истории и теории языка, «золотой век» русской поэзии и прозы, Некрасов и Щедрин, Апполон Григорьев, Соловьёв, Анненский, Соллогуб и все новые вихри и «вехи» начала века – всё это предметы живейшего обсуждения, изучения, любви как по причине родства с мамой и папой, так и по личному пристрастию. Полагаю, что некоторые режиссёры, сетующие на страницах своих сочинений на низкий культурный уровень артистов, в данном случае многому могли бы поучиться у актёра Бортника. Правда, эрудиты делятся надвое: одни образованы, так сказать, для себя, а другие спешат упрекнуть своей ученостью соседей или, как у Чехова: очень «хочут свою образованность показать»… К чести Ивана, знания свои он не «выпячивает» и «грудь колесом» не держит. Более того, были случаи, когда он выказывал излишнюю  степень застенчивости и даже скрывался, будучи объявленным к выступлению, а потом, клоня голову долу, раздраженно объяснял: «Ну чего бы я стал говорить! Не могу, извини, нехорошо мне было – идти и кого-то учить… нехорошо!» Видимо, добротная культура и начитанность причинны и в необыкновенной внятности исполнительской манеры. Кажется, эта норма сценической жизни – чтобы всё было слышно и чтобы сказанное было продуманным. Однако послушайте комплименты крупных режиссёров крупным актёрам, и вы услышите «Он (или она) прекрасно говорит, доходит каждое слово, отчетливо доходит мысль. Страсть не мешает тексту…»
  Пожалуй, с последним замечанием у моего товарища бывают нелады. Однако здесь я склонен видеть вину режиссёра. Скажем, в Сатине в период репетиций Бортник восхищал и тех, кто в зале, и нас, партнёров. Всё было свежо, ярко и ново. Горечь – живая, ярость – стремительная, речь – будто стихи, будто музыка, подтексты – как всегда у Бортника – личные, здешние, на глазах возникающие… И при всём объёме роли в репетициях Сатин был лёгок, скор, обаятелен и насмешлив – всё в меру. Жаль, что зрителям идущих спектаклей «На дне» очень часто надо добавлять рассказом  то, что они увидели. Вернее, убавлять в их сознании то, что не захотела скорректировать режиссура. Я убеждён, что услышь он себя со стороны, Иван вернул бы прекрасную форму и норму репетиций, и Сатин его не досадовал бы излишней голосовой атакой, и его страсть не мешала бы слову… Ну – это «к слову». Роль Ивану чрезвычайно удалась. Вернёмся к  портрету. Итак, талант насыщать фразу подтекстом, жизненная «пропитка» любой фразы, основательность актёрского базиса. А рядом с этим – уникальное чувство юмора. Сила бортниковского юмора такова, что, если материал не даёт возможности развеселить зрителя, тогда актёр будет  смешить партнёров. Не просто смешить – он лёгким акцентом, незаметно для публики, так переиначит текст и такой туда вложит  подтекст, что актёры вокруг потеряют серьёз, упадут и уползут за кулисы, рыдая  и обзывая виновника мерзавцем. Но «мерзавец» в единственном числе останется на сцене и, характерным образом задрав свои брови, как бы воскликнет при виде возникшего режиссёра: «Чего это они, ась? Я стою, роль отчебучиваю как быть должно, а они разбежались… К чему бы это, братцы? Ась?» Трудно спорить с обаянием такого юмориста. На сцене нервы особо напряжены, и актёры (все, кроме подобных уникумов) страшно легко теряют  серьёз. Потом, итожа происшествие, они разведут руками: зачем, мол, было так падать и скрываться от публики в клиническом хохоте, когда вроде бы ничего гомерического не было… Ну да, вместо обычного в сцене «окопы» крика солдата (артист И. Бортник) «Братцы! Гидра в штабе свила гнездо!», он вдруг с тем же гневом возопил: «Гидра в штабе снесла яйцо!»… Ну, ладно, ну, смешно, но не до колик! Не до падучей на глазах почтенной публики!
  Могу легко представить, как у хорошего режиссера заиграет комический актёр Иван Бортник. Но что уже удалось – это воплотить трагические ресурсы. Акакий Акакиевич Башмачкин был сыгран актёром глубоко и ярко. Здесь очевидно, вырвалась наружу та стихия, что помогла существовать, как бы играя в ролях «униженных и оскорблённых» – стихия сострадания и человеческого страха за своих героев.
  Существенным для актёра является его музыкальность. Бортник поёт, как поёт народный певец – звонким голосом и полнотой души. Голос его высотой и рискованностью взлётов напоминает, кажется, явление природы, а не искусства. Но здесь снова проявляется вообще закономерность  его дара: Иван Бортник по воспитанию и духовным пристрастиям – истинный интеллигент, вполне городской и книжный, но по актёрскому дарованию – абсолютно народный тип. Взрывчатость, добродушие, гаерство, лукавство и просторные лёгкие дающие такой полевой, лесной, деревенски чистый тон его вокалу… Разогнавши перо в похвалах, нет охоты возвращаться к досадам. Когда видишь или слышишь талантливое дело, хочется оставаться оптимистом. Хочется верить, что добро и бескорыстие природного дара мастер не разменяет на побрякушки, на соблазны «мелкого бесовства», на чепуху. Хочется верить, что не карьера и не сытость на горизонте у столь опытного и вполне настрадавшегося артиста. И я, как любой  «не больной на голову», по народному выражению, зритель испытаю не раз заслуженную радость: артист Иван Бортник сыграет на сцене или на экране роли печальные, роли потешные, роли поэтичные и музыкальные, и порадует ценителей искусства и так, как уже бывало, или так, как чуть было не получилось у него в театре Никиты Михалкова (что осталось пока лишь в проекте)… Или так, как человечески чисто и ясно звучала гражданская совесть актёра, игравшего Павла Власова в спектакле «Мать» и покоряющего не только любовью, но и искренней ненавистью – например, к «врагам жизни» в своём знаменитом монологе: «…и вы ничем не можете задержать этот процесс обновления жизни, кроме жестокости (голос Ивана звучал торжественно и категорично, а здесь набирал невероятную  опасность, чтобы опрокинуть слово на врагов)… кроме жестокости и цинизма! Но цинизм – очевиден, жестокость раздражает… Вы оторвали человек от жизни и разрушили его!...»
  Богатство и притягательность портрета такого артиста в том, что он пропитан жизнью и «прописан» в ней.

« Последнее редактирование: Март 30, 2018, 01:26:19 от Ольга Певица » Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2298


Просмотр профиля WWW
« Ответ #19 : Март 18, 2013, 05:15:05 »

Театральная жизнь 1986 г. №14
  Я, ниже-подписавшийся
  …Странный способ я избрал для признания в любви. Ведь эти  заметки – не просто портреты «моих товарищей – артистов» (как называлась публикация в «Авроре» в 1980 году).  Ведь это – публичное сообщение чувств тем, кому я  – какое же всё-таки везение! – могу просто сказать это в глаза, либо по телефону. Видимо, на бумаге всё иначе. Например, на бумаге гораздо легче выразить своё ошибочное разочарование Калягиным.
  …Вблизи казалось: дважды два четыре, рождённый вахтанговской школой, он не будет «ползать» в дебрях «старого, доброго реализма» или ещё – «шептательного  жизнеподобия» – нет! Он должен парить, дерзать, сочетать законным браком психологию и публицистику, сольное и коллективное, прозу и поэзию…
  …Я сижу на «Стеклянном зверинце» в Театре имени М. Н. Ермоловой. Саша играет,  мне – до слёз жалко. Зачем он ушёл с Таганки? Ради этого? Ах, как он лихо начал –  актёрски, граждански, человечески. За два года – своё место, свой почерк, «свой остров» в таганском бурливом океане… Так думал я. И – ошибался. Усиленный «задним умом» и поздним опытом, заявляю нынче: все вышло правильно. Для этого острова, вернее, корабля, такие-то и такие-то моря были потребны настолько, насколько их выдерживала просторная «морская душа» артиста Калягина. Всё сложилось прекрасно… Однако вернусь на ту сцену, где юный выпускник штудирует спешно («срочный ввод») роль Максима Максимыча в «Герое нашего времени»… 1966 год. Три ввода на Таганке: ушли в кино Н. Губенко – Печорин и С. Любшин – Автор, ушел в Театр имени Вл. Маяковского Алёша Эйбоженко – Максим Максимыч. Дима Щербаков – Печорин, я  – от Автора, Саша  – рядом. Сегодня чудится: роль он освоил с ходу, и сам это понял, и все поняли. Не успели подивиться скорости вживания, приняли как должное. И вот, пока режиссёр отшлифовывает другие сцены, мы сидим не освещённые до своих диалогов, вдвоём в углу, слева от зрителя. Забыть нельзя, что вытворяли, как дурачились, пересмешничали мы.. Саша брал слёту чью-то фразу, передразнивал актёра или режиссёра, надевал на себя невинную маску – и фраза рождала новый образ…
    Сообща творимое сложнейшее кружево поэтического спектакля о Маяковском нуждалось не только в согласованности участников, в «чувстве локтя», но и  в инициативе, разумеется, сознательных личностей. Калягин быстро выстроил собственную линию; из разнообразия реплик, выкриков и монологов как-то сам собой, без оттаптывания соседских пяток, вдруг получился цельный образ молодого румяного оппонента Маяковского. И «голубовато-озверело-тенористый поэт «под Северянина», и оголтело-восторженно-несуразный крикун-пионерчик, и  рьяный синеблузник-критик строчек-лесенок поэт – все партии в калягинском исполнении были сразу живыми, цельными и соединялись какой-то общей страстью…
  Словом, что бы ни припомнилось из его «пробного» первого плаванья, всё это необходимо сопроводить удивлением слов: «как-то вдруг», «незаметно и раньше всех», «с первой же репетиции сразу» и т. д. Тогда казалось: раз он так хорош в соло, в хоре, в эпизодах, в пластике и песнях, в брехтовском отчуждении и в вахтанговском бурлеске, значит, и ему хорошо будет только здесь. И вдруг – Театр имени М. Н. Ермоловой… И казалось: раз он так ушёл – по сигналу обиды, сыграв всего дважды Галилея, потому что когда выздоровел Высоцкий, то Сашу с известной режиссёрской «лёгкостью руки» наградили «черной неблагодарностью»…  раз он ушел, не вникнув в сложности ситуации, сам себя недоподготовив к первой огромной роли, а доверившись поспешным хвалителям… раз уж его уход с Таганки был столь «эгоистичен» – стало быть, нигде ему так хорошо не жить, а будет умницей – то вернётся к «своим». Прошло пятнадцать лет. Оказалось, что любой уход, переход, поворот в судьбе актёра – это всегда как бы возвращение к «своим». И выходило так (и в «Современнике», и в МХАТе, и на эстраде, и в кино), что не Калягин в гостях у кого-то, а все прочие призваны населить пространство, дабы соответствовать его истинному хозяину… Позволю рискованно предположить: мастерство данного артиста уникально «раз-навсегда – данностью», ему некуда расти, ибо чувство сценической правды у него совершенно. Это невероятно редкий пример: сегодняшним умением, обаянием, силой воздействия он обладал со школьной скамьи. Опыт лишь расширил его «лёгкие», обогатил его человечески, но актёрски… Я не театровед, мне позволительны лирические метафоры… Александр Калягин органичен в своих ролях, как естественна игра листвы и ручья, прилива и отлива, он тоже – от природы, в этом смысле здесь реализовано выражение «прирождённый актёр».
    А что до  житейской прозы… тут налицо та же феноменальная успеваемость – всё охватить, на ходу перекусить, телефон отключить, на самолёт не опоздать, от чего-то отмотаться, отговориться, отбояриться… И при всём том – нежнейшая и, кажется, совсем несуетная близость с детьми, с домом… Вот вспыхнуло в памяти: где-то в Сухуми, на гастролях, в очередной раз нахохотавшись переделкой песни «Мишка, Мишка, где твоя улыбка», вдруг – серьёзно – о будущем, о быте, о заработках… И фраза Саши – о любви к Дому, уюту, покою налаженного быта… А сегодня – любая  информация о печалях и предательствах в театре, о взлётах и падениях коллег – всё проходит сквозь фильтр юмора. Поразительно, но юмор у Калягина – это витамин расслабления, что ли, при самой даже крайней хмурости бровей. Ну что же говорить? Все его работы – от Рабле до Шатрова, от Мольера до «Живого трупа», от тётки Чарлея до Лёни Шиндина – всё это очень крупно, важно, сочно сыграно, и всё тоже прошло «фильтр юмора»… нет, я не похвастаюсь беспристрастием… Думаю, скажем, что критика «Живого трупа» права во многом, но Протасову – Калягину не мешают в моей памяти его великие предшественники… Может быть, всему зрелищу в целом повредила хрестоматийность или произвольность частей. Калягин, как ни один из актёров, мне кажется, способен и в хрестоматийности, и в буквальности интерпретации быть ярким, живым и – удивлять «прирождённостью». Вот и всё!...
  Странный всё-таки я избрал способ  для признания в любви…
  В.Смехов
« Последнее редактирование: Март 30, 2018, 01:27:32 от Ольга Певица » Записан
Елена
Global Moderator
Hero Member
*****
Сообщений: 4036


Просмотр профиля
« Ответ #20 : Июнь 16, 2013, 04:26:52 »

Продолжаем благодаря Ольге и РГБ исследовать прессу прошлых лет.

"Заря Востока" (Тбилиси), 14 октября 1979
Завершению гастролей посвящена бОльшая часть газетной полосы, там и интервью актеров, и впечатления зрителей.

"Таганка" прощается с Тбилиси:
Говорят актеры Театра на Таганке.

Вениамин Смехов:
Режиссерский театр…, актерский театр... Думаю, что эти определения неправомерны. Есть только настоящий театр или ненастоящий. Лицо того или иного театрального коллектива определяет в первую очередь его гражданская позиция, то, насколько четко он решает поставленную перед собой задачу.
Если театр понятен зрителю, если предстает перед ним как собеседник, как единомышленник, то можно сказать, что такой театр настоящий. Здесь очень важен контакт зрителя с актерами, та «вольтова дуга», которая заставляет трепетать обе стороны. И чтобы этот контакт состоялся, зритель, как и актер,  должен быть подготовлен к восприятию спектакля. Нам, актерам, всегда понятно настроение публики. Если зритель пришел к нам ради престижа, предварительно не освежив в своей памяти литературное произведение, по которому подготовлена работа, такой зритель для нас потерян. Он останется пассивным, ничего не поймет.
Что касается моих актерских работ, то большую радость мне доставила роль Воланда в «Мастере и Маргарите». Пришлось здорово потрудиться, прежде чем что-то получилось. Люблю свой  театр и очень рад, что тбилисцы по достоинству оценили его возможности.

На снимке сцена из спектакля "Час пик".



Слова о необходимости готовности зрителей к восприятию спектаклей напомнили эпизод с таксистом:

"Театр моей памяти"
...1979 год. Вдруг взяли и отпустили "Мастера" на гастроли в Тбилиси. Осень, фрукты, великий город, страсти-мордасти с выбиванием дверей во Дворце профсоюзов. Первый секретарь республики едет на "Мастера". Трижды его заворачивают назад: "Извините, товарищ Шеварднадзе, зал не готов, за вашу безопасность не ручаемся..." Целый час мы ждали на сцене сигнала к прологу. Так и не справились чекисты со своим народом. Публика в креслах и молодежь в проходах... Не то что вождю - яблоку негде... присесть. В Тбилиси - и счастье, и дружба, и юмор без предела. Везет меня шофер такси: "Куда? Туда-то? Ага, вы из Таганка-театра? Ага! Друг! Будь другом, достань билет! Какой-ни-любой! За любую цену - хочу эту увидеть... вашу "Маргаритку"! Где женщину с голой спиной даете, помоги, друг!"
И в газете, в серьезной рецензии, много слов о сюжете, об успехе, вскользь обо всех актерах, а в конце - прорвало плотину чувств южного мужчины-критика: "О, как прекрасна эта Маргарита на сцене!"
Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2298


Просмотр профиля WWW
« Ответ #21 : Июнь 30, 2013, 11:08:03 »

"Комсомолец Узбекистана" 1 октября 1982 г.
Вениамин Смехов
"Не пейте вчерашнего молока"


  Хафиза он читал замечательно. Сдержанные жесты восточного поэта. Еле уловимый, неизвестно откуда  появившийся акцент. Музыкальность стиха. И увлеченность поэта, и его страсть к возлюбленной, и желание жертвовать всем ради её спокойствия и счастья.
  Зрительный зал вздохнул, и разразился аплодисментами.
  Вениамин Смехов - актёр театра на Таганке. Вениамин Смехов - автор статей, рассказов, сценариев, участник или герой телевизионных фильмов. Вениамин Смехов - режиссёр. Диапазон интересов этого человека - широк.


  - Часто ли вы бываете в других театрах?
  - Не часто. Но иногда, и  - по потребности.
  - Работы коллег не вызывают у вас интереса?
  - Ну почему же, наоборот. Всё дело в нехватке времени, впрочем, я не оригинален.
  - Вам знакома зависть?
  - Я, кажется, абсолютно лишен этого чувства. Увидев блестящую работу кого-то из  коллег, я счастлив, и убежден, что сам так не смогу ни за что. Другое дело - обида или даже злая тоска от чьей-то несправедливости в мой адрес, от неадекватности реакции на роль, на труды... Но зависти всё же не помню.
  - Говорят, что хорошо можно сыграть только то, что любишь или ненавидишь. Возможно ли хорошо сыграть роль, которая оставляет вас, как актёра, равнодушным?
  - Таких ролей не припомню. Как правило, всё, чему я очевидец или  всё, что мне поручалось в нашем театре, чрезвычайно интересно - профессионально, человечески или, если угодно, просветительски. Наш театр - это театр единомышленников. Это означает, что актёры, исполнители воли автора и режиссёра, одновременно являются соавторами, соратниками, идейными "пайщиками" общего дела. Когда театр формировался и отстаивал своё лицо, ясно было, что наши роли не только дело актёрского ремесла, но и очень важное дело каждого и всех вместе.

  "Понимаете, если сравнивать области искусств с едой, то архитектура, музыка, литература - это долгохранящиеся продукты питания, да? Микеланджело вон из каких веков к нам витамины жалует, да? А театр? Театр - это молоко. Его можно употреблять лишь сегодня, но зато какой вкус, какая польза!  И сколько от него масла, сливок, сыра - чего хотите, да! Но завтра - стоп, лучше не пейте вчерашнего молока, да?"
  Это отрывок из его повести.
  Время рождает театр и определяет, каким ему быть - его глубокое убеждение.
  О театре всегда говорит так, что становится ясно, единственный театр в котором он может жить, - театр на Таганке.
  Театр в апреле отметит своё 19-летие. В числе немногих он свидетель рождения, детства, отрочества и зрелости Таганки. Он  - один из тех, кто составляет ведущую группу коллектива.
  Говорят, что девяносто процентов актёрского счастья зависит от того, найдёт ли актёр "свой" театр и "своего" режиссёра. Смехов уверен в том, что 20 лет назад, выбор был сделан правильно.
   В его арсенале - интереснейшие роли. Ведущий (от автора) в спектакле "Павшие и живые", Глебов в "Доме на набережной", Кшиштоф в "Часе пик", Клавдий в "Гамлете", Воланд в "Мастере и Маргарите", один из пяти Маяковских в "Послушайте!".


  - Можете ли вы определить тот момент в жизни, когда поверили в свои силы?
  - Наверное, никогда не смогу. Вот уже года два у меня нет новых интересных ролей. Когда же появится хорошая работа, предвижу, что опять буду не верить в себя. Предстоит вновь долгое разочарование в себе.
  - Вы хотите сказать, что каждая новая работа начинается с неверия в свои силы?
  - Когда идут репетиции, часто кажется, что ничего не получается, что мало умею, всё плохо... Так продолжается до генеральной. Премьера ставит всё на места. Хотя бы потому, что зритель занимает свои места. А он  - зритель - самый желанный партнёр и соучастник. Но, разумеется, опыт делает своё дело, что-то меняет в актёре, защищает его от избытка неуверенности в себе.
  - Вы всегда улавливаете реакцию зрителей?
  - Да. К тому же я всегда смотрю в зал: кто пришёл сегодня. В "Мастере и Маргарите", если  помните, моя роль начинается с того, что Воланд смотрит в зрительный зал, разглядывая людей.
  - Наверняка, бывает так, что публика не отзывается на ваши чувства, игру?
  - Чаще всего спектакль представляет собой продолжительный теплообмен между актёрами и зрительным залом. Мы что-то делаем со зрителем, а он, в свою очередь, влияет на нас. Это интереснейший процесс, предполагающий живого и доверчивого зрителя. Худо и бессмысленно, когда в зале сидят равнодушные обыватели. Им всё известно заранее. С ними "роман" не состоится.
  - И как вам живется с таким зрителем?
  - Как и всякая другая профессия, наша требует дисциплины. Я обязан доиграть спектакль. Вот и всё.
  - Говорят, у каждого человека несколько несостоявшихся биографий. Если это утверждение соотнести с актёром Вениамином Смеховым, то...
  - Всё хорошее в моей жизни неожиданно. И в актёрстве, и в сочинительстве. и в телережиссуре, и в кино, и в дружбе, любви, и в путешествиях. Часто кажется, что мною много не заслужено, Если  чего-то жаль, то это уходящего времени и неисписанных листов чистой бумаги.

  Пожалуй, нельзя отнести профессиональное занятие литературой Вениамина Смехова и "несостоящейся биографии". Так же, как не назовёшь это увлечением. Скорее, это такое же необходимое ему дело, как и театр. В афише театра его фамилия стоит в качестве соавтора таких композиций, как, например, к спектаклям "Час пик" или "Послушайте!"
   Он сценарист и режиссёр постановок детских музыкальных сказок, записанных на пластинки фирмой "Мелодия". Последняя "Али-баба и 40 разбойников" недавно вышла в свет. В Центральном детском театре объявлен к постановке детский мюзикл В.Смехова по стихам Владимира Маяковского.


  - Вы достаточно часто пробовали свои силы в режиссуре?
  - Случаев было достаточно и для того, чтобы убедиться в своих возможностях и невозможностях, и для того, чтобы желать продолжить осваивать школу любимовской режиссуры. Особенно мне это интересно на телевидении, поскольку это жанр молодой.

   На телевидении Смехов сделал ряд интересных работ. Среди них "Москва горит" по Маяковскому, "Фредерик Моро" по роману Флобера "Воспитание чувств", поэтический телеспектакль о судьбе и поэзии Некрасова.
   Пропаганду театра и поэзии, говоря высоким словом, считает своим долгом.
   К сожалению, мы часто лишены возможности следить за всеми работами того или иного актёра. Такой малоизвестной стороной творчества Вениамина Смехова являются его маленькие, очень смешные рассказы, часть которых сочинялась к семейным "капустникам" в театре. На встречах со зрителями он читает их, вызывая громкий хохот людей, сидящих в зале. Чувство юмора, как известно, редкий дар. Оно или есть, или его нет. Середины не бывает. Вениамину Смехову  в этом смысле повезло. Он наделён редким даром. И соответствующей фамилией, о которой говорит: "А что делать? Нужно оправдывать фамилию. Доказывать, что она не псевдоним."
Интервью вела

Г.Фомаиди
Фото С.Строгого.

А что за мюзикл для детей по Маяковскому?
« Последнее редактирование: Март 30, 2018, 01:28:05 от Ольга Певица » Записан
Елена
Global Moderator
Hero Member
*****
Сообщений: 4036


Просмотр профиля
« Ответ #22 : Июль 01, 2013, 08:59:14 »


А что за мюзикл для детей по Маяковскому?

ЦДТ (теперь РАМТ), "Мы играем Маяковского"

Политика первого периода у Эфроса была довольно жесткой. Нам запретили все выезды, меня лишили всех видов заработка. Только детский театр меня спас, ставили мою пьесу "Мы играем Маяковского". Ну, мы с Галей (Галина Аксенова - режиссер, педагог, жена В. Смехова - ред.) намеревались уехать куда-нибудь в Тулу учителями.
http://www.smekhov.net.ua/press_delo.php

Мою пьесу "Мы играем Маяковского" сыграли замечательно, это была первая роль Жени Дворжецкого...
http://www.smekhov.net.ua/tv_ksenia.php
Записан
Елена
Global Moderator
Hero Member
*****
Сообщений: 4036


Просмотр профиля
« Ответ #23 : Июль 01, 2013, 09:11:38 »

Заметьте - какой год и какая газета... И как хорошо сделано интервью. Оно спустя 30 лет выглядит абсолютно современным.

А столичная пресса (известная нам к настоящему моменту) тогда еще не удосужилась дать ВБС ни столь блестящих характеристик, ни столь полно рассказать о разных гранях его творчества (не побоялись упомянуть даже запрещенный спектакль о Некрасове).
Записан
Елена
Global Moderator
Hero Member
*****
Сообщений: 4036


Просмотр профиля
« Ответ #24 : Июль 01, 2013, 09:16:36 »

Мюзиклом напрямую не называют, но судя по составу постановочной группы - да Улыбающийся

Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2298


Просмотр профиля WWW
« Ответ #25 : Июль 01, 2013, 11:02:38 »

А что он из себя представлял? Хоть какой то отзыв или намёк на него есть?
А запрещённая передача о Некрасове что из себя представляла?
Записан
Елена
Global Moderator
Hero Member
*****
Сообщений: 4036


Просмотр профиля
« Ответ #26 : Июль 01, 2013, 06:30:30 »

За отзывами и намеками о ЦДТ прошу сюда http://www.smekhov.net.ua/lounge/index.php?topic=477.0

А телеспектакль о Некрасове - "Первые песни - последние песни", см., например -
http://www.smekhov.net.ua/producer_nekrasov.php
http://www.smekhov.net.ua/kritik_karabix.php
Записан
Ольга Певица
Hero Member
*****
Сообщений: 2298


Просмотр профиля WWW
« Ответ #27 : Июль 20, 2013, 06:36:15 »

Ну, вот и долгожданная, и долгоразыскиваемая...
11 сентября 1962 г. "Волжский комсомолец"
"Баня"
  На экраны страны вышел фильм "Баня". Автор - "сам" Маяковский. Постановка "самого" Юткевича. Озвучивал "сам" Райкин. Куклы играют! Сами. Не просто так - на широком экране. Здорово!
  Фильм начинается с ярких впечатляющих заставок. Увлекает, смешит, зантриговывает эксцентрика будней многонаселённого муравейника - учреждения "по управлению согласованием". Загадочно-повелительный перст - в пол-экрана! - швыряет двух изобретателей в бесконечное множество инстанций учреждения. Пусть ещё ничего не понятно в этой динамичной экспозиции, но зритель с удовольствием вкушает острое, комичное, по-маяковски колючее зрелище... в ожидании "разворота событий".
  Мощными волнами взрывается смех в зале: это экспозируются действующие лица. Чудесная фантазия художника, любовная пропаботка деталей, бесконечный феерверк красок и находок восхищает, трогает, располагает. Но, как известно, привыкнуть можно ко всему. Поэтому где-то в середине фильма зритель успокаивается и уже чувствует себя пред лицом продолжающегося потока ярости и остроумия, как рыба в воде. Ему уже нужен, попросту говоря, сюжет.  Он хочет знать, во имя чего его накормили таким оглушительно-весёлым началом, кто за что борется, кто хороший, кто плохой, за кого ему болеть, кому сочувствовать, кого ненавидеть и, наконец, что такое "баня"? Почему "баня"? И, говоря словами Маяковского, "кого она моет"? Холодный экран на это пока не отвечает. Он продолжает "впечатлять" нескончаемой вереницей отрывистых эпизодов. Вот Мезальянсова со своим подопечным иностранцем прогуливаются по мультипликационной Москве. Почему-то им навстречу попадаются персонажи  из другого произведения, из "Клопа" Маяковского...
  Изредка появляются порядком надоевшие зрителю изобретатели (причем, почти непонятно, кто из них Чудаков, а кто Велосипедкин). Что такое они сотворили, для кого оно сотворено и что именно "оно" делает - неизвестно. Видно только, что данные персонажи имеют отношение к рабочему классу и им зачем-то требуется какая-то резолюция, которую они долго выклянчивают у бесстрастного Оптимистенко.
  ...Вдруг, почему-то вся "аристократия" сидит, за столом Зритель снова смеётся: Понт Кич умопомрачительно слизывает "языком" с губ черныю икру. Но зачем этим людям понадобилось сесть вместе за стол, янсее из-за этой "находки" художника не стало.
  ...Снова и снова в зрительном зале безмолвно вырастают "почему" и "для чего"...
  На экране появляется деловой, спокойный... Райкин. Зачем-то приостановлено действие, и он объясняет, что фильм желает посмотреть... Победоносиков. Юмора и выдумки и в этом случае у художников не убавилось, а ясности в существе происходящего, к сожалению, не прибавилось.
  И наступил момент, когда первый восторг, уступивший затем место несколько нервному ожиданию... рассосался, улетучился насовсем, и в зале воцарилась - увы! - тоска разочарования.
  Не стоило бы столь длительно распространяться по поводу ещё одной "рядовой" неудачи в кино, если бы не было стыдно видеть, как уныло и дружно покидают зрители свои места, не дожидаясь окончания фильма, титры которого заполнены такими громкими именами...
  Фильм, отданный на суд многомиллионному зрителю, предназначен будто лишь для того, чтобы несколько десятков знатоков, до единой запятой проштидировавших Маяковского, оценили несомненные достоинства прочтения некоторых забавных кусков из "Бани". Почему не задумались создатели фильма над тем, что элементарная неосведомлённость в сюжете пьесы не позволит очень многим зрителям понять, на что ушла виртуозная техника блистательных мастеров и что они хотели сказать своим фильмом?
  Досадует тот факт, что раздражение зрителей не столько обернётся их разочарованием в адрес сегодняшних "виновников" фильма, столько... "попадёт" от них Маяковскому.
  ... Итак, вышел фильм "Баня". Автор "сам" Маяковский. Постановщик - "сам" Юткевич. Озвучал "сам" Райкин... Настроение - "самое скверное.

С.Абакин
Автор - сам Вениамин Борисович... Подмигивающий
Податель идеи - Лена, поисковик - я, а увидели статью мы благодаря Алисе... Гран-мерси! Огромное спасибо!
И мы все можем это видеть и читать!!!! Веселый
« Последнее редактирование: Март 30, 2018, 01:28:48 от Ольга Певица » Записан
Елена
Global Moderator
Hero Member
*****
Сообщений: 4036


Просмотр профиля
« Ответ #28 : Ноябрь 04, 2013, 02:37:36 »


Литературная газета   №19 (4617)
11   МАЯ   1977г. стр 16     

Записан
Елена
Global Moderator
Hero Member
*****
Сообщений: 4036


Просмотр профиля
« Ответ #29 : Март 31, 2014, 07:29:59 »

Юность 1970 #9



Т Е А Т Р Вениамин СМЕХОВ. Самое лучшее занятие в мире… (Записки молодого актера) (97)

http://journal-club.ru/?q=node/21220
Записан
Страниц: 1 [2] 3 4
  Печать  
 
Перейти в:  

Powered by MySQL Powered by PHP Powered by SMF 1.1.8 | SMF © 2006-2008, Simple Machines LLC Valid XHTML 1.0! Valid CSS!