"УЛЫБКА НА ВСЕ ВРЕМЕНА".

В марте прошлого года ушла Марина Ладынина: уроки и уроны ее судьбы.

Образ Марины Ладыниной в моей жизни делится на две части. Первая - это восторженное восприятие фильмов с красивой и всенародно знаменитой "звездой": "Свинарка и пастух", "Кубанские казаки", "Сказание о земле Сибирской": и разговоры о ней, которые я слышал во время учебы в Щукинском училище, в Вахтанговском театре и - дальше - в Театре на Таганке.

"Кубанские казаки" как яркий пример сталинского соцреализма - то, что осталось штампом в нашей памяти. Многие из тех, чье мнение я уважал (и в первую очередь Юрий Петрович Любимов), иронично воспринимали этот суперсталинский боевик. В то же время в сознание впечатался очень сильный образ Ладыниной - героини этого фильма с ее сказочной красотой и повседневным геройством председателя колхоза. Этот образ отрывался от клише соцреализма, Ладынина сама по себе создавала настроение добра, света, восхищения.

Знакомство с Мариной Ладыниной произошло случайно: Моя жена, Галя Аксенова, преподает историю русского кино в Мидлберийском университете в Вермонте. Она взялась за тему героев отечественной кинокомедии, и мы оказались рядом с Михаилом Пуговкиным, Владимиром Зельдиным и, наконец, попали на Котельническую набережную к Марине Ладыниной.

В те же дни Галя снимала режиссера Марлена Хуциева. Он - человек другого времени, лидер целого поколения первой перестройки - оттепели. Как же нам было приятно узнать о его теплом отношении к Ладыниной! Говорили с ним о том, что Марина малоречива, что она не заботится о том, чтобы ее прославляли. И ее мало волнует, что кто-то может думать, что она - "кинозвезда по блату" знаменитого режиссера Пырьева. Хуциев уверен, что Ладынина - и актриса блистательная, и человек необычайный и очень глубокий. Марлен Мартынович рассказывал мне, как ценили Марину Хеся Локшина и Эраст Павлович Гарин - уникальные люди в истории нашей культуры.

В первую встречу Марина Алексеевна выделила мою Галю. Между ними образовался мостик взаимной симпатии. Я был вытеснен с этого мостика, сшиблен. К мужскому вниманию, видимо, Марина Алексеевна привыкла относиться с хорошо тренированным подозрением. Жизнь проверяла мужчин вокруг нее - льстящих, комплиментирующих - проверяла на истину чувств, на верность слову, на надежность. И, наверное, много раз она разочаровывалась.

Марина Алексеевна, цепко вглядевшись в гостей, предложила сесть. Галя ответила: "Спасибо". И осталась стоять возле кинокамеры. Марина сказала: "Нет! Прежде чем мы не выпьем чаю, я не соглашусь с вами разговаривать". Был предложен классический ритуал русского гостеприимства: вот посидим за столом, посмотрим друг другу в глаза, а потом уже, даст бог, поговорим. Никаких следов возрастной самооценки! Даже нельзя было себе представить, чтобы Марина Алексеевна сказала: "Вы знаете, я старенькая, мне лучше бы посидеть и поменьше напрягаться". Стоя передо мной, она показала на стул: "Садитесь!". И я, как мне казалось, естественно и жутко грациозно ответил: "Нет, я не могу сидеть, поскольку моложе вас". И актриса немедленно влепила мне за это: дескать, зачем же вы утруждаете себя напоминанием о моем возрасте? Вам предлагают сесть - садитесь, не хотите - не надо. Так красиво сразила меня 92-летняя Марина Ладынина.

Для съемки Марина Алексеевна прихорошилась с помощью племянницы Ирины (святое дело для актрисы), посмотрела на себя в зеркало и стала рассказывать. Интервью было запланировано на 40 минут. Кончилось все тремя с половиной часами непрерывного монолога. Так люди старше 80 себя не тратят. Но ей самой было явно интересно. И удивительно, что она успевала сама себя контролировать, сама себе быть режиссером и редактором: "Ну так, я опять пошла в переулки. Вы знаете, мне когда-то один умный человек сказал: "Говори прямо, не заходи в переулки". Вы меня останавливайте, если я опять удалюсь". Мы, конечно, не останавливали. Она сама уходила и возвращалась к теме рассказа.

Вот это было интереснее всего: мы увидели независимую, прямодушную женщину, которая "какой была, такою и осталась". Я передал Ладыниной привет от Владимира Михайловича Зельдина, поскольку именно по рекомендации блистательного "пастуха" мы и пришли к "свинарке".

Прощаясь, она одарила нас сиянием своих прекрасных глаз. Совершенно невероятно, но улыбка Ладыниной, любимая миллионами советских людей, сохранилась сквозь все времена. А когда я сказал Марине Алексеевне, что Владимир Зельдин доставил нам радость и спел из "Свинарки...", она рассеянно кивнула, а потом взяла и спела "Каким ты был". И спела потрясающе! С тех пор любую меланхолию моей жены я моментально излечиваю записью этой песни.

В нашу вторую встречу Галя рассказала Марине, что в летнем университете в Вермонте она показала десяток наших знаменитых фильмов. Но "победили" у студентов и аспирантов из США и Европы - "Иван Грозный" и "Кубанские казаки".

...Мы с ней рассуждали и о Любимове, и о Таганке, и о предшественниках. Когда я назвал любимые имена того времени - Вольпина и Эрдмана, - тут отклик был очень горячий. Марина заявила, что ни одна женщина не могла устоять перед чарами Николая Эрдмана. Очень хорошо откликнулась на имя режиссера Петра Фоменко.

Вспоминая о своей дружбе с гениальным чтецом Владимиром Николаевичем Яхонтовым, сетовала на то, что на наших глазах происходит утрата культуры чтения. Когда сама она произносила слова, я чувствовал, что ее может услышать дальний ряд зрительного зала. Культура речи - как это легко и просто, когда ты слышишь больших актеров. Когда они разговаривают, ты думаешь, что по-другому и нельзя. А потом приходишь в какой-нибудь театр - и там проборматываются целые роли.

В третий раз было совсем уже по-свойски и по-домашнему. За столом Марина опрокинула на себя чашку и тут же стала ругать за это Иру. Кажется, придирки были частью их семейной гармонии, и нам у них было естественно и просто. Я заметил ей: "Когда вы улыбаетесь, вы - та же самая, что и на фотографиях, висящих вокруг на стенах. Вам так это идет. Пожалуйста, улыбайтесь". Ира во время съемок ее просила: "Марусенька, пожалуйста, улыбнись - это так красиво". Она для порядка сначала сердилась, а потом поддавалась: сказочно улыбалась, и рассказывала, и уходила "в переулки".

У нее была такая правильная и ясная речь, которая освобождает вас от необходимости притворяться, будто вы внимательно слушаете. Марина Ладынина разговаривала конгениально своему индивидуальному опыту.

Она вспоминала о Лидии Руслановой как о своей близкой подруге и о баснословно талантливой певице. Марина говорила, что в ее доме ей всегда было хорошо. И вдруг заметила: "Вот так мне - с Галей и с вами: А когда вы приедете в следующий раз, - пообещала Марина, - я вам расскажу о Константине Сергеевиче Станиславском. Я об этом мало кому рассказываю".

Масштаб ее личности проявлялся, например, в суждениях на такие деликатные темы, как "Марина Ладынина и Любовь Орлова". И Марина Алексеевна говорила об этом так возвышенно и так интеллигентно: Там зазора не было между великодушием "конкурента" и простосердечным признанием чужого успеха. В ее словах не было ни зависти, ни запоздалой ревности. Есть старая мудрость: всему должна быть названа своя цена. Ладынина умела назвать цену каждому явлению, не подкрашивая его, как это бывает у нас, актерским пафосом чрезвычайных эпитетов.

Мы были поражены, как просто она призналась, что с 1954 года ее не приглашали в кино. Сразу же вспоминается великая Бабанова, которая десятки лет не выходила на сцену. Это грустная тема, но Ладынина умела мудро обходиться с уроками и уронами судьбы. Так буднично сносить все беды зависти, несправедливости, неблагодарности. Только масштабный человек может позволить себе это.

Образ Марины Ладыниной связывает для меня все лучшее, что было в культуре России 20-х и 30-х годов, с Россией 80-х и 90-х. Это была Актриса, которую не задел всеобщий балаган наигранного патриотизма и умильного сюсюканья с властями.

Публикация подготовлена Ириной Седенковой.
"Новая газета" № 19, 22.03.2004 г.