smehov smehow
Главная Друзья Форум
   
Биография
Спектакли
Кинофильмы
Телевидение
Диски
Концерты
Режиссер
Статьи
Инсценировки
Книги
Статьи
Телевидение
Кинофильмы
Спектакли
Фотобиография

Статья "Это — Сережа"

Параджанов не человек «из жизни», он — случайно уцелевший персонаж из мифов Древней Греции!

Теперь говорят: «Сергей Параджанов не должен измеряться обычными мерками. Законы общества, страны, морали к нему не имели отношения. Он был выходцем из тех картин, которые сам снимал».

Наверное, Сергею Иосифовичу было приятно, что о нем так говорят (всегда говорили) — с восклицаниями, изумлением и возмущением. Но он вел себя по-своему совсем не из охоты поддержать репутацию «возмутителя», «чудака» или «чудотворца». После его смерти связались в одно целое и шалости, и дикости, и болтовня, и творения, и волшебство изделий (фильмов, коллажей, шляпок, занавесок и проч.), его письма и предсмертные обращения к родным и друзьям... Вспомнил испытанные лично — в течение двух часов! — и кошмарный стыд, и восторг до слез...

1987 год, Тбилиси, мы возвращаемся по улице Котэ Месхи от Сергея, и меня осеняет: Параджанов не человек «из жизни», он — случайно уцелевший персонаж из мифов Древней Греции! Только там найдутся странные похождения — превращения Зевса, невероятные истории Ариона, Ганимеда... Там денежная единица (между прочим) называется «талант», а нехорошее слово «оргия» — всего лишь мера длины, примерно в рост Параджанова.

До знакомства с ним я не мог сложить единый образ из рассказов о десяти Параджановых: от тех, кто был рядом на съемках фильма «Тени забытых предков», от соседей и друзей по Киеву и от Лили Юрьевны Брик. Перед самой своей смертью он пишет из больницы письмо в редакцию журнала «Театр», возмущенный публикацией книги Ю. Карабчиевского о Маяковском: «Лиля Юрьевна — самая замечательная из женщин, с которыми меня сталкивала судьба... и объяснять ее смерть «неразделенной любовью» — значит безнравственно сплетничать и унижать ее посмертно... Наши отношения были чисто дружеские.
Так же она дружила со Щедриным, Вознесенским, Плисецкой, Смеховым, Глазковым, Самойловой и другими моими сверстниками. 26 октября 1989 года». Стиль и строй фраз последнего письма Параджанова никак «не монтируются» с тем шоком, который я испытал от нашего разговора на тему Л.Ю. Брик в Тбилиси в октябре 1979 года...

В Киеве, у площади Победы, в пятиэтажке — маленькая квартирка Сережи и Светланы. Круглая дата, день рождения. Кого он видел на этих днях — на киностудии, на улицах — всех звал на ужин. То ли не верил, что кто-то придет, то ли просто шутил, но пришли все... По легенде — человек сто! В квартирке поместились от силы двадцать гостей. Ни секунды не горевал Сергей. Быстро раскатал ковры, дорожки, что были в доме, — со своего пятого до первого этажа. Гости расположились вдоль всей лестницы, снизу доверху. Похлопотал виновник, и у каждого гостя в руках — бокал, тарелка, салфетка. У всех — вино и закуска. А виновник подробно объезжает на лифте пролеты, и сам тостирует, и тосты принимает....

Почему его арестовали? Ведь он плевал на политику, он мог жить только в игре, то есть на сцене. А у властей на сцене — трибуна, почетный президиум и портрет с флагом. С трибуны внушают — в зале кивают. А этот чернявый, в бороде и в экзотике, не умеет кивать и никак не усидит в зале. Он гуляет по сцене, и ему никакие трибуны не помеха. И власть его игру на свой счет приняла: не наш! что-то задумал! не хочет сидеть в зале — посадим в барак. И посадили. А он и там, в бараке, мог быть только художником. Творил из любой скорлупы, травки, кефирной фольги, творил лики Мадонны, иконки, дивные миниатюры; он в блатных соседях разбудил художников... И это уже не миф — реальность тюрьмы под Винницей.

Чуть ли не ежедневно шла переписка Лили Брик и Сергея Параджанова. Восьмидесятилетняя «муза поэзии русского авангарда» билась, добивалась... и добилась! Освободили. Легенда помогла мифу. Лиля — Сереже. И это — быль. Хоть и чудо, но — быль. Я — один из свидетелей. Лиля Юрьевна (заметим, бесправная, отринутая, оболганная властными журналистами) помогала Рузанне, сестре Сергея, Гарику — племяннику — находить новые и новые ходы-выходы.

В 1976 году ситуация казалась безнадежной. В 1977-м, в Париже на гастролях, я услыхал от друзей Л.Ю., что Луи Арагон и ряд видных деятелей Франции возглавили комитет спасения Параджанова. Рузанна приезжала в театр, сидела в кабинете Любимова, ездила к С. Герасимову, С. Бондарчуку. На дне рождения доктора Л. Бадаляна я увидел председателя Госкино Л. Кулиджанова. Спросил его: как, мол, вы себя чувствуете, когда Параджанов в тюрьме, в ужасных условиях, когда он плачет от унижений и безысходности? Кулиджанов твердо ответил: «Мы сделали все, что могли. Мы втроем, с Бондарчуком и Герасимовым, обратились «наверх». И генеральный прокурор Союза Руденко ответил: «Не могу. Это украинская прерогатива». У зубров, облеченных титулами и властью, — не вышло. У Лили Брик — вышло.
Помню, она показывает очередной (122-й? 213-й?) роскошный и трагический коллаж Сережи и дважды громко перечитывает место из его письма: «Делайте что-нибудь! Не уставайте! Каждый день — хоть что-нибудь!» Лиля рассказывала: «Не эти, мол, начальники кино, а клоун Юрий Никулин — не походами наверх, а пешком, ну не пешком, на поезде, но сам! — приехал в лагерь... Сережа пишет, что, желая хоть чуть облегчить себе жизнь, он сказал начальнику: дайте полегче работу, я задыхаюсь... Вам мои друзья могут сказать, что я болен, — знаете артиста Никулина? И тут начальник, мол, вдарил ему — ах ты, трепач, кто — ты и кто — Никулин?! Он — народный артист, а ты — зэк. И вдруг является сам Ю. Никулин и — к начальнику: «Помогите моему другу!» И сразу дали работу терпимую, облегчили муки». Еще время прошло, и Л.Ю. вызвала «тяжелую артиллерию» из Парижа. Советская власть искала случая помириться с Луи Арагоном. Он проклял ее после советских танков в Праге. Лиля Брик умолила Арагона приехать. Поводом было вручение Международной премии мира греческому поэту. Арагон прилетел, вручил премию и встретился с членами Политбюро — все по сценарию Л.Ю.! И Сергей Параджанов вышел на свободу...

Через год умерла Л.Ю. Брик. Еще через год театр Любимова приехал в Тбилиси с гастролями. Сергей Параджанов позвал всех нас к себе домой. Человек сорок вполне избалованных актеров полезли круто в горку, на улице Котэ Месхи. Тбилисский дворик, а посередине — могучее дерево. Старые скрипучие лестницы.

Балконы второго этажа нависают буквой «П» над деревом... Может, только киевский друг Сергея, Давид Боровский, знал полную правду: никакого дома нет, есть у него кровать, есть стол, есть коридор, ну и, конечно, родственники, соседи, друзья... Актеры активно погуляли в «доме Параджанова»... Вино лилось, песни струились, балконы ломились от фруктов, глаза слезились от восторгов, тосты ошеломляли артистов, забавные творения украшали чудо-дерево... Актеры получили незаслуженный подарок: мне кажется, Параджанов и на сцене-то нас не видел, и театр ему не очень нравился, но ему «просто захотелось позвать «Таганку» к себе домой». С Высоцким у него была отдельная встреча — там же, на улице Котэ Месхи. С Аллой Демидовой, с Давидом Боровским, с Ю. П. Любимовым. Но встречи «именные» — это нормальное дело, а весь театр во дворе... Это — только Сережа.

1987-й, январь, мы с Галей гостим в Тбилиси. Репетиция «Короля Лира» у Р. Стуруа, встречи с актерами, премьера моей пьесы «Али-баба» в ТЮЗе, концерты, застолье, поездка в Кахетию на праздник столетия Сандро Ахметели, Театр марионеток Резо Габриадзе... Водоворот счастья. И две встречи с Сергеем Параджановым, которые опять перевешивают на весах впечатлений: все остальное было счастьем, а это — театром и только театром. Повторяю: уходя от Сергея по улице Котэ Месхи, я прозрел на его счет, сообразив, что Параджанов никакого отношения к нашей жизни не имеет, ибо сам — не из жизни, а — из искусства. Захочет — удивит, захочет — возмутит, захочет — обольстит, захочет — оскорбит и т. д.

Сцена в трех частях

Первая часть: мы с Галей взошли на горку, обошли чудо-дерево, поднялись на этаж. Гарик Параджанов радушно встретил, но попросил извинить дядю Серго: он в постели и неважно себя чувствует. Дверь открывается. Мы входим. Сразу видим Сергея и сразу слышим громкие приветствия — прямо из-под одеяла: «Кто это неважно себя чувствует? Я себя важно чувствую! Это Смехов неважно чувствует, потому что «Таганка» — поганка! Где твой любимый Любимов, Смехов? Он на хорошем пайке, в солнечной Италии? Он опять играет в диссидента? А бедные артисты опять кушают дерьмо?..» Ни объяснить, ни остановить его было невозможно.

Конец первой части: неопрятное одеяло, косматая седая борода, тучный Фальстаф бранится, свидетели смущены, я — зол.

Решаюсь на прощальный контрмонолог: «Сережа! У меня был шанс показать любимой Галке Сережу в Тбилиси. Я использовал этот шанс. У тебя, Сережа, теперь осталось два шанса. Первый: показать моей прекрасной жене, что Параджанов — монстр, умеющий, не слезая с грязной постели, обливать малохудожественной грязью своих друзей. И второй: доказать, что я был прав, когда обещал ей встречу с художником, которого мы очень любим. Оба шанса — в твоих руках, а мы можем так же легко уйти, как и пришли». Пауза. Из-под одеяла раздается короткое: «Постойте в коридоре десять минут. Не уходите». Мы вышли, и друзья шепотом пробуют уговорить Галку не спешить с выводами, ибо, как им кажется, Сергей придумал что-то особенное. Поверить в хорошее трудно, но мы решаем подождать. За дверью слышатся звуки какой-то работы — движение мебели, звон посуды. Нас снова приглашают войти.

Вторая часть — ослепительный театр. Как мы смели не разглядеть этого богатства: дом сверкает тысячью красот. Стулья, стол, абажуры, этажерки, куклы на стенах, портреты и скатерти — это же все из сказок, все ручное, штучное, невиданное. Как две Алисы, мы попадаем в параджановское Зазеркалье. Сережа теплой рукой ведет Галю — и меня следом — от чуда к чуду... Разве это посуда? Разве это утварь? Каждая вещь в его руках — экспонат Ренессанса. Или барокко. Или модерна. Склеил днищами два фужера — пожалуйте, средневековый бокал. Как лица на портретах Арчимбольдо слеплены из фруктов и овощей, так обычные предметы быта, когда их подносишь к глазам, оборачиваются гирляндами из плодов воображения художника.

Часть третья. Назавтра, как было назначено Сергеем, мы вдвоем и он с Гариком — в пустом зале Тбилисского Дома кино. Фильм-фантазия Параджанова «Пиросмани» в двух частях. Через полчаса — молчим, слова сказать не можем. Сочинитель фильма посидел, посидел и прервал молчание: «Значит, ничего себе фильм?» — «Сережа, потрясающе! Спасибо огромное!» — «Ну вот, а другие говорят: приехал в Грузию, чтобы испараджанить нам нашего Нико! Правда, понравилось?» В этот момент кинооператор возвращает Сергею две бобины с пленкой фильма. Мы подымаемся, выходим на проспект Руставели. «Если так понравилось — на, возьми на память». И мы получаем незаслуженный дар — авторский экземпляр фильма «Пиросмани». Я пробую отказаться... «Нет, Веня, ты бери, я знаю, что я делаю. Если в Москве покажете друзьям — хорошо. Если увидите Шеварднадзе — покажите ему, пусть министр увидит, мне тоже пригодится...»

В Москве мы действительно несколько раз показали, где могли, фильм Сергея. В том числе — «по большому блату» — в конференц-зале МИДа, после моего концерта. Но в зале, конечно, министров не было, были ценители искусства, которые режиссеру «пригодиться» не могли. Однако перестройка совершила доброе дело, и в 1988 году двух «бывших негодяев» — С. Параджанова и О. Иоселиани — приглашают в Роттердам на триумфальный слет лучших мастеров кино под девизом «Режиссеры XXI века» или что-то в этом же почтительном роде. Сережа звонит из дома Катанянов (из квартиры Лили Брик!) и просит меня срочно одолжить ему две бобины с фильмом «Пиросмани», поскольку больше нечего показать в Роттердаме, а других копий не имеется. Он, разумеется, клянется, что вернет мне свой подарок. Я, разумеется, моментально лечу на Кутузовский и «сдаю валюту», то есть фильм. И он, разумеется, ничего мне не вернул.

В 1981 году в Театре на Таганке запрещали спектакль памяти Владимира Высоцкого. Юрий Любимов собрал в зале крепкую компанию людей искусства, науки, политики. Выступавшие в защиту нашего спектакля были горячи и прекрасны: Б. Ахмадулина, Я. Зельдович, П. Капица, Ю. Карякин, И. Смоктуновский, Г. Гречко... Составляли письмо, собирали подписи... Среди защитников один выделялся и словом, и телом. Седобородый, взъерошенный, распахнутый Сергей Параджанов обнадежил возбужденную общественность: спектакль — святой, никто его закрыть не посмеет, ибо глава католической церкви Папа Римский ему, Сереже, обещал вмешаться. И еще больше возбудились друзья театра, и не могли расстаться, и в тесном кругу собрались, и до ночи толковали, горячились, пили и ели — под крышей дома на ул. Воровского, в мастерской Бориса Мессерера, в гостях у него и у Беллы Ахмадулиной. Параджанов к ночи Папу Римского больше не поминал, зато советскую власть иначе, как «по матушке», обласкать не мог.
Мы сидели с Галей и Юрой Визбором, итожили все, что случилось и произносилось в театре, и Юра сказал: мол, пожалуй, спектакль все-таки закроют, хотя какие-то выводы сделают быстро. Так оно и вышло: спектакль запретили, а вывод сделали... в адрес Сергея Параджанова. Его снова арестовали. Объясняли по-разному: 1) за спекуляцию драгоценностями; 2) за совращение невинных юношей; 3) за то, что поминал Римского Папу; 4) за то, что материл советскую маму.

Не было на свете Лили Брик, но все-таки спасла Сергея и на этот раз прекрасная женщина. Белла «дошла до самого верха», до тогдашнего главы Грузии Эдуарда Шеварднадзе. Сергей был освобожден — вернее, его тело: духом он и так был подобен Зевсу. Теперь я думаю, что, даря мне «ненадолго» своего «Пиросмани», он просил (через шесть лет) показать фильм министру иностранных дел Шеварднадзе — в знак благодарности...

То ли от Боровского, то ли от Марка Смехова — соседей по Киеву — я услыхал чудную историю ранних «шалостей» Параджанова. Накануне своей круглой даты (сорок лет? или сорок девять?) Сергей слепил из гипса большую голову — личный автопортрет.

Ночью с друзьями из киностудии он установил «свою голову» на крыше важного здания — то ли милиции, то ли еще покруче. Напротив, через дорогу, друзья поставили и включили мощный прожектор, взятый «напрокат» из электроцеха киностудии им. А. Довженко. И много дней киевляне любовались на круглую голову художника, и никто не схватился в панике: во-первых, все думали — раз освещено, значит, разрешено; во-вторых, думали — раз круглый и большелобый, значит, Ленин.

...А в Роттердаме в 1988 году режиссеру в ответ на чествования ответить было нечего, ибо все вокруг чествовались и отвечали на английском, а Сергей Иосифович из языков владел (по местам прописок): грузинским, русским, украинским и, конечно, родным армянским. Но два слова по-английски роттердамцы и гости праздника от Параджанова дождались. Пусть не устных, только письменных... На торжественный раут необходимо было явиться в черном смокинге. Все, конечно, явились. А у Сергея перед вылетом, как известно, не только смокинга — фильма своего не было. Ну с фильмом, как известно, ему помогли, а с одеждой — извините, маэстро, выкручивайтесь сами. И маэстро выкрутился. Представьте себе торжественную реку белых сорочек и черных смокингов. Посреди этого черно-белого большинства красуется в чем приехал Параджанов — в единственном числе. Но, соблюдая приличия, он нацепил на шею дощечку, где красиво вывел два английских слова — «No smoking!» (дескать, я без смокинга, уж извините.)

Занавес.

«Новая газета»,
15 марта 2001 г.




Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (1)


Все материалы, представленные на сайте, взяты из публичных источников. Все права сохранены за авторами материалов.
Сайт не претендует на звание официального и является фан-сайтом артиста.
Вниманию веб-мастеров: охотно обменяемся ссылками с сайтами подобной тематики. С предложениями обращайтесь к администратору сайта по аське 30822468.