smehov smehow
Главная Друзья Форум
   
Биография
Спектакли
Кинофильмы
Телевидение
Диски
Концерты
Режиссер
Статьи
Инсценировки
Книги
Статьи
Телевидение
Кинофильмы
Спектакли
Фотобиография

"ПОЭТИЧЕСКИЙ ТЕЛЕТЕАТР"    (продолжение...)

                                                                                                                                                                ...Назад

В следующий раз мне захотелось развить опыт поэтического телетеатра, избрав материалом стихи малоизвестного ныне, но прекрасного поэта Древнего Востока, а формой - театр одного актера.
Шамсэддин Мохаммед Хафиз. Величайший персидский поэт. Новая задача: увлечь, заразить, пристрастить к изучению творчества, сделать дорогим и близким к концу передачи поэта, имя которого еще в начале было всего лишь звуком.

Хафиз... Легенда о его встрече с всесильным Тимуром. Стихи (газели), рискованно посягающие на запреты Корана, хотя "хафиз" в переводе: "знаток Корана". Песни Востока и легенда о жизни их автора - дерзкого, мудрого, влюбленного, демократичного, печального. Восторженные строфы стихов и строки прозы, ему посвященные. Иоганн Вольфганг Гете и Афанасий Фет.

Разнообразный, насыщенный материал был представлен в сценарии. Тщательно, любовно отобраны строки Хафиза. Озабоченный задачей "упропагандировать", увлечь зрителя новостью, заключенной в старых газелях, я исходил в режиссерском решении из формы и содержания поэзии. Вечные темы добра и веры, любви и верности, борьбы с ханжеством и сытостью, вечный мотив кратковременности бытия. Темы пересекаются, переливаются, возникают и вновь возвращаются...

Была выстроена единая декорация - большой круглый зал с высокими стенами. Камера, находясь в центре, вращаясь вокруг своей оси повторяла для зрителей четыре места действия. Один актер изображал всех четверых, точнее, трех персонажей. В одном секторе круга помещался изящный столик на фоне ковра и кинжалов, а в кресле смаковал кофе из персидской чашечки Иоганн Вольфганг Гете. Великий немецкий поэт и мыслитель читал строки из своего "Западно-восточного дивана", из книги "Гафиз-наме"; делился мыслями о Хафизе и его времени, слегка иронизируя над "обедневшей" музой XIX века, а иногда молча слушал музыку звучащих газелей, аппетитно прихлебывая кофе... Другой сектор - на фоне каменистой выгоревшей стены в темном глухом платье и в черной чалме Хафиз. Из его уст звучит поэзия гнева и тоски, скорби и горькой умудренности. Это Хафиз одинокий, Хафиз отринутый, отвергнутый, обиженный - Хафиз Печали...
Третий сектор - Афанасий Фет на "абсолютно фетовской" кушетке полулежа, одетый в персидский халат и с феской на голове, покуривает экзотический кальян и предлагает нам предаться неге и сладкой пряности Хафизовых виршей, заглядывая в книжечку переводов, сопровождая это собственными мыслями и стихами о Хафизе.
И четвертый сектор - тоже Хафиз, но совершенно иной. Он весел, влюблен и счастлив, он задорно поддразнивает церковников, богачей и дурней, он слегка, может быть, пьян - то ли от вина, то ли от лицезрения красавицы, то ли от собственного звонкого красноречия:
     "Нет, я не циник, мухтасиб, уж это видит бог!
     От женщины и от вина отречься б я не смог.
     Ханжа мне имя, если я в молитвенник взгляну,
     Когда в свой розовый цветник влетает ветерок".

Вращается сфера, меняются и повторяются персонажи в кадре... Только отзвучала безысходная грусть Хафиза Печали:
     "Вероломство осенило каждый дом,
     Не осталось больше верности ни в ком,
     Пред ничтожеством, как нищий, распростерт,
     Человек, богатый сердцем и умом...
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Будь же радостен и помни, мой Хафиз:
     Прежде сгинешь ты, прославишься потом..."

И вот уже Гете перебивает, берет инициативу на себя, восхищенный мелодикой строк, и в ответ Хафизу читает свое - это перебивается музыкой флейты, камера кружится вдоль стенки "шатра", снижается. На экране смеющийся Хафиз, в светлой одежде, на солнечной лестнице...
     "Ты, чье сердце - гранит,
     Чьих ушей серебро - колдовское литье,
     Унесла ты мой ум,
     Унесла мой покой и терпенье мое -
     Шаловливая пери, тюрчанка в атласной кабе,
     Ты, чей облик - луна, чье дыханье - порыв, чей язык -
                                                                                       лезвие...
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Пусть сгниют мои кости,
                                             укрыты холодной землей.
     Вечным жаром любви одолею я смерть, удержу бытие.
     Жизнь и веру мою, жизнь и веру мою унесли
     Грудь и плечи ее, грудь и плечи ее -
     Только в сладких устах, только в сладких устах,
                                                                                 о Хафиз,
     Исцеленье твое, исцеленье твое, исцеленье твое".

Но об этом стихотворении скажу особо. В передаче есть два произведения Хафиза, как бы вынесенные за скобки, - и данные стихи в первую очередь. Авторы поэтического телетеатра, пережив свое восхищение, пожелали передать его сегодняшнему зрителю в несколько интригующей форме. Выглядит это так.

Сменив тему Фета или Хафиза Печали, возникает песенно-мелодичный напев флейты - и Хафиз-жизнелюб, слушая музыку, будто кладет" на нее слова. "Ты, чье сердце - гранит, чьих ушей серебро - колдовское литье...".

Он читает это с особенным выражением - не толькo Хафиза, завороженного предметом страсти, но и актера, предвосхищающего лучшие полюбившиеся строки. В первый раз он остановит чтение на первых двух строчках. Смена изображения - Афанасий Фет упоен древним ладом, восточной вязью стиха, он делится собственным подражанием Хафизу. Затем разовьется тема Хафиза Печали - удвоится, утроится, удесятерится его гнев, неверие, упрек людям, нравам, времени, себе, наконец. Затем снова Гете, его развитие темы, передача становится выше по тону, по мысли, по температуре исполнения, если угодно.

И вдруг, посреди гетевского размышления о том, как были высоко требовательны к своим поэтам древние, признав за много веков лишь семерых великими (и в эту "семерку", кстати, даже не внесли Омара Хайяма, а Хафиза внесли),- знакомый мотив, томительный, волшебный звук флейты. Веселый, счастливый Хафиз, солнечный фон, ступени лестницы. Актер снова начинает: "Ты, чье сердце - гранит..." И доходит до пятой строки, лукаво улыбается и... умолкает. Передача идет своим чередом... Где-то в самом финале, перед поэтической круговертью эпилога, он вдохнет воздух полной грудью, оглядится, словно с высоты ступеней увидит все обозримое пространство Хафизова стихосложения, услышит, кивнет знакомой мелодии и - прочтет эти стихи от первой до последней строчки.

И поскольку стихи (в переводе замечательного поэта В. Кочеткова) действительно очень хороши, и поскольку дело поэзии - пленять и влюблять сквозь все и всякие времена, и поскольку в третий раз услышанные двустишия успели стать "своими", своей музыкой и для зрителя,- наша "интрига" в конце концов должна достичь желаемого результата.

А у печального Хафиза тоже есть своя игра, вынесенная за скобки, свой "спектакль в спектакле"...
Словно в тишине полночного мира, контрастно и мрачно высвеченный, Хафиз еще в начале передачи произносит:
     "Весть пришла, что печаль, моих горестных дней -
                                                                                 не навечно...
     Стал я нынче презренным в глазах моего божества..."

И вдруг замолкает, выпрямляется и читает другое:
     "Ночь темна, пустынны волны,
                                                   глубока, страшна пучина...
     Там на берегу счастливцы,
                                               знают ли, что тонем в море?.."

Вращается сфера, вращаются темы, лица, голоса - и где-то в середине своего развития передача снова делает небольшую остановку, где грустный Хафиз напоминает и продолжает:
     "Весть пришла, что печаль моих горестных дней -
                                                                               не навечно.
     Время - ток быстротечный, и бремя скорбей -
                                                                          не навечно.
     Стал я нынче презренным в глазах моего божества,
     Но счастливый соперник мой в славе своей -
                                                                        не навечно…"

Прервется этот рефрен, его перебьет очередная - любовная или озорная - выходка счастливого Хафиза:
     "Эй, проповедник! Прочь пойди!
     Мне надоел твой нудный крик.
     Я сердце потерял в пути
     А ты что потерял, старик?.."

Засмеется довольный Гете, а Фет прочтет свое любимое место из Хафиза, которое затем дочитает лукавый Хафиз:
     "Как надоели мне намеки, увещеванья мудрецов,
     Я не терплю иносказаний - ведь их значенье
                                                                        так темно -
     Прах у порога луноликой мне райских цветников милей,
     Всех гурий за него отдам я и все чертоги заодно.
     Как надоели мне намеки, увещеванья мудрецов.
     Я не терплю иносказаний, ведь их значенье
                                                                        так темно.
     Того довольно, что в мечети не стану девушек ласкать,
     А большей набожности, право, мне, вольнодумцу,
                                                                                   не дано!"

Грустный сменяет веселого, короткое замечание Гете перекликается с четверостишием Фета, на большом стихотворении Хафиза камера ритмично включает слушающих персонажей. Движение в одном секторе подхвачено кружением площадки, бегом стиха, ритмом музыки. Как внутри стиха закономерно повторение одного и того же двустишия, так и во всей передаче (напомню лишний раз о том, что поэтический телетеатр находится в родственной близости к музыкальным и поэтическим формам) снова и снова возникают те же строчки, те же рефрены, поддержанные флейтой, кадром, пластикой в кадре.
     "Весть пришла, что печаль моих горестных дней -
                                                                               не навечно.
     Время - ток быстротечный...
     . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Эй, богач! Загляни в глубину своей нищей души:
     Горы злата, монет, самоцветных камней -
                                                                     не навечно.
     Видишь надпись на своде сияющем: Все на земле,
     Кроме добрых деяний на благо людей, -
                                                                   не навечно.
     Верь во встречу, надейся на память любви, о Хафиз,
     А неправда, насилье и бремя цепей -
                                                               не навечно".

Так завершит свою линию Хафиз Печали. Вращается сфера, укрупняются планы, усиливается по мере развития каждая из тем. К концу выделяется только перекличка двух Хафизов - печального и радостного, Гете и Фет здесь - лишь слушатели. И оба доминирующих настроения сливаются в одно - и отсюда единая тональность у обоих персонажей.

Первый:
     "Нету в мире счета розам -
                                               да одной мне довольно -
     Тень одна лишь кипариса надо мной -
                                                                 мне довольно!
     Да избегну богословов! Из весомостей мира
     Этой чаши, полновесной и хмельной, -
                                                                 мне довольно!"

Второй:
     "Видишь волны? Это образ быстротечного мира.
     Все постиг я над струистой пеленой -
                                                                 мне довольно.
     От базара нашей жизни вся беда нашей жизни,
     День удачный, за удачным - день дурной -
                                                                       мне довольно".

Эта передача, на мой взгляд, более, чем "День Маяковского", представляет собой цельную картину, некое единство - и по ритму, и по жанру, и по идее. Ее почти во всех частях нельзя представить перенесенной на чужое поле. На радио умерла бы живая связь слова с изображением, речи - с паузами на звучащей музыке. В кино, Помимо всего прочего, оказалась бы скудной эта единственная декорация, а изобилие крупных планов и разговорность интонации - это, конечно, слишком "домашний" способ, не для большого кинозала. В театре пропали бы те же крупные планы, и исчезла бы круговая декорация, и вообще все полетело бы - и актерские, и ритмические, и изобразительные, и музыкальные элементы. Для эстрады, ясное дело, это еще меньше подходит.
Но важно отметить, что в постановке, однако, присутствуют многие черты и кино, и эстрады, и радио, и, разумеется, театра.

А что было неверного?
Думаю, отсутствие какого-то документального контрапункта (например, натурных съемок в Самарканде или Бухаре), недостаточное количество разнообразия в монтажных переходах, излишек в костюмированности персонажей и, наверное, единственный актер... лучше бы их было четверо.

Мне кажется, что вернее всего и по замыслу и по результату вышел телевизионный спектакль о творчестве и о судьбе Н. А. Некрасова - "Первые песни - последние песни".
Опыт предыдущих шести или семи постановок утихомирил мои восторги на тему беспредельности возможностей телеискусства, навел некоторый порядок в хаосе моих режиссерских фантазий. Занимаясь сценарием по Некрасову, я имел в виду только самое главное.

Во-первых, пропагандировать большую поэзию на ТВ необходимо. Во-вторых, телевизор - собеседник, соучастник, сосед - это очень важно. Передавать слово и любовь к слову здесь требуется, исходя из этих условий. В-третьих, зрителю-соседу-собеседнику привычно увидеть в руках телесоседа книжку как реальный, добрый, теплый источник воображения. Если театр, то - книжный, ибо "сосед" приходит со своей книгой. В кино или в театре книжка, глаза актера, камерная интонация непропорциональны виду и жанру. Для ТВ кинобаталии или театральные конструкции-метафоры ощутимо избыточны, раздражают агрессивностью. "Каждое ведомство должно заниматься своими делами",- как сказано у М. Булгакова. Однако сказанное не означает призыва к ослаблению духа поиска. Дескать, раз это только сосед, раз исключены театральные и кино-"фокусы", то проще всего посадить актера на стул на спокойном фоне портьеры или книжных полок и так далее. Нет! Для каждого поэта, для каждой судьбы в литературе, для каждой новой книги - свой способ телевыражения, своя игра, свои, извините, "фокусы", но пропорциональные зрению и чувству зрителя. Соседство соседством, но данный "жилец" прописан все-таки по ведомству искусства.

"Первые песни - последние песни". Николай Алексеевич Некрасов, которого так много "проходят" и "сдают" В школе, как будто для того, чтобы не возвращаться. Против школьного, скучно-хрестоматийного взгляда на "образцы" мы строили свой телеспектакль на чувстве удивления перед вечно живым чудом подлинной литературы.
Снова единство места действия. От камеры вдаль уходит длинный стол, заваленный книжками поэта, письмами, документами. Стол как бы упирается в театральную сцену. На дальней стене огромный портрет Н. А. Некрасова. На сцене два стула. Порталы сцены украшены знаменитыми "онегинскими" вензелями. Своеобразный автограф Пушкина - это и эпоха и подчеркнутая мысль о тесной связи между гениями русской поэзии. По обе стороны стола - читающие актеры. На разные голоса звучат фрагменты некрасовских произведений. Люди читают, каждый сам себе, любимые строки. Их подытожит, сосредоточив всеобщее внимание на портрете поэта, один голос:
     "Если пасмурен день, если ночь не светла..."
Эти строки из поэмы "Рыцарь на час" потом завершат передачу.

В передаче два героя - Поэт и Гражданин. Они поднимаются на сцену. Их страстный, словно сегодня возникший диалог будет многократно прерываться по ходу передачи. Так же, как оба героя, из рядов читателей будут выходить на свои места остальные актеры. Их площадки тоже заявлены сразу, они абсолютно театральны, декоративны: слева и справа от стола, как бы лучами от своих источников, расходятся от Гражданина трибуны, а от Поэта - арфы.

Драматургия, несмотря на сложность привлеченного материала, проста и едина. Она построена в унисон диалогу двух героев: "чистая" поэзия, укрывающаяся и убаюкивающая звуками "чудных песен" в мире борьбы добра со злом, рядом со стонами страдающих сограждан - и поэзия активного вмешательства, сострадания.
     "Толпе напоминать, что бедствует народ,
     В то время, как она ликует и поет,
     К народу возбуждать вниманье сильных мира -
     Чему достойнее служить могла бы лира?"

Любовь и письма к А. Панаевой (этот образ выделен, укрупнен и сыгран актрисой как отдельная, солирующая партия), переписка Н. Некрасова, воспоминания друзей и современников, рассказы мужиков о том, как "жил и тужил", как охотился по лесу и каков был в общении их "барин",- все эти вкрапления в стихотворную ткань передачи совершаются откровенно театральным приемом. Здесь очень хорошо помогает телеспецифика: от руки читающего актера камера сужает кадр, в котором выстроена "деревенская" картинка. Два мужика в шапках-ушанках оживленно беседуют, смеются, сетуют - краткая цитата из воспоминаний современников. Мгновенная театральность создается простейшим укрупнением плана. Далее идет панорама по рукам читающих, листаются страницы книг - рождается новый эпизод...

Общие усилия направлены на то, чтобы развернуть во всей возможной полноте богатство красок и содержание поэзии Некрасова, поведать о его, конечно же, противоречивой, но великой и поучительной истории. Поэтому одинаково значительны эпизоды, примыкающие к монологам Гражданина.

Вслед за гневным письмом о бесчинствах самодержавия возникают на трибунах строки замечательной, по сегодня кровоточащей "Элегии": .
     "Пускай нам говорит изменчивая мода,
     Что тема старая - страдания народа
     И что поэзия забыть ее должна -
     Не верьте, юноши, не стареет она...
     О, если бы ее могли состарить годы!
     Процвел бы божий мир... увы! пока народы
     Влачатся в нищете, покорствуя бичам,
     Как тощие стада по скошенным лугам -
     Оплакивать их рок, служить им будет муза -
     И в мире нет святей, прекраснее союза".
И точно так же важен для исполнителей - и, значит, для телезрителей - второй пласт передачи - хор защитников позиции Поэта.

Переписка с Панаевой, поездка за границу - сквозь струны арф (как у другого поэта: "За струнной изгородью лиры..."), горячо перебивая друг друга, артисты перебирают строфы стихов лирического цикла:
     "Ты всегда хороша несравненно,
     Но когда я уныл и угрюм,
     Оживляется так вдохновенно
     Твой веселый, насмешливый ум..."
     "Мы с тобой бестолковые люди;
     Что минута, то вспышка готова..."
     "Я не люблю иронии твоей,
     Оставь ее отжившим и нежившим,
     А нам с тобой, так горячо любившим,
     Еще остаток чувства сохранившим,
     Нам рано предаваться ей..."

И снова инициативу берет Гражданин, резко перебив лирическое "забытье" актеров:
     "Нет, ты не Пушкин. Но покуда
     Не видно солнца ниоткуда,
     С твоим талантом стыдно спать,
     Еще стыдней в годину горя
     Красу долин, небес и моря
     И ласку милой воспевать".

Вот здесь явится новая сцена-врезка, поначалу совсем невинная: две девочки-школьницы бойко и привычно продекламируют:
     "Однажды в студеную зимнюю пору..."
И вдруг с кафедры некий сподвижник Гражданина продолжит то, что следует у Некрасова далее (и что, так сказать, не проходят в школе):
     "На эту картину так солнце светило,
     Ребенок был так уморительно мал,
     Как будто все это картонное было,
     Как будто бы в детский театр я попал".

Мы "спровоцировали" зрителя ради этого движения - по стихиям и размышлениям глубоко огорченного поэта.

В конце нашего повествования Некрасов стареет, он болен и страдает - звучат "последние песни", последние письма, строки дневников и воспоминаний. Торжественно скорбным апофеозом звучит стихотворение:
     "Умру я скоро. Жалкое наследство,
     О родина, оставлю я тебе..."

Гражданин, а вслед за ним и Поэт, подводя нас к итогу, читают эти строфы, спускаются со сцены и занимают свои места за столом нашей "библиотеки-театра"...
     "...За то, что я остался одиноким,
     Что я ни в ком опоры не имел,
     Что я, друзей теряя с каждым годом,
     Встречал врагов все больше на пути,
     За каплю крови, общую с народом,
     Прости меня, о родина, прости".

Снова читающие наши современники, множество книг, гул голосов; и далекий, на сцене, портрет поэта будет очень медленно приближаться, увеличиваться, вместе с усилием звучащего рефрена из "Рыцаря на час". Голос за кадром звучит раздумчиво и сильно, сначала как бы покачиваясь на волнах всего разноголосья стихов, а затем останется наедине с портретом. Это финал: лицо Николая Алексеевича Некрасова и авторский голос:
     "Если пасмурен день, если ночь не светла...
     . . . . . . . . . . . . . . . . .
     От ликующих, праздно болтающих,
     Обагряющих руки в крови
     Уведи меня в стан погибающих
     За великое дело любви".

Смысловая структура поэтического телетеатра, на мой взгляд, непременно должна строиться по принципу круговращения. По сходству с музыкой, поэмой, песней она всеми способами - изобразительно, текстуально и эмоционально - состоит как бы из приливов и отливов: повторяются, напоминаются стихи, мелодии, ракурсы, мизансцены из начала в конец, из начала в середину - все возвращается на круги своя. Как "привязывается" к человеку полюбившийся мотив, строчка сонета, так точно происходит и в организме поэтического телеспектакля.

И еще: возвращать хрестоматийному его первоначальность - это особый (и соблазнительный) долг телевизионного поэтического театра.
Почему именно телевизионного? Особенность его в сумме преимуществ. Если хорошо, разнообразно выстроить передачу, если зарядить всех участников полемическим азартом, телетеатр поэзии как пропагандист победит все виды и жанры именно "по сумме очков". Ибо перед зрителем, сидящим у себя дома и пожелавшим настроиться на волну поэзии: во-первых, концерт отборных произведений; во-вторых, театр, пусть возникший внезапно, на краткий миг, но все равно театр; в-третьих, кино - в чередовании планов, в раскадровках, в монтажных и световых приемах. И наконец, главное: перед глазами телезрителя - его собеседник, его гость, весь пыл и жар которого подтвержден книжкой в его руке. Все это конкретно, близко, доходчиво и вполне похоже на обычный, земной спор двух людей. Только на стороне "телепартнера" - значительный перевес шансов. Значит, дело борьбы с "хрестоматийностью", "музейностью" великих образов классической литературы на ТВ должно развиваться дальше.


Из книги-сборника "Телевидение и литература", 1983.



Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (19)


Все материалы, представленные на сайте, взяты из публичных источников. Все права сохранены за авторами материалов.
Сайт не претендует на звание официального и является фан-сайтом артиста.
Вниманию веб-мастеров: охотно обменяемся ссылками с сайтами подобной тематики. С предложениями обращайтесь к администратору сайта по аське 30822468.