smehov smehow
Главная Друзья Форум
   
Биография
Спектакли
Кинофильмы
Телевидение
Диски
Концерты
Режиссер
Статьи
Инсценировки
Книги
Статьи
Телевидение
Кинофильмы
Спектакли
Фотобиография

"ЭРДМАН НА ТАГАНКЕ".

На премьеру спектакля "Послушайте!" в 1967 году я пригласил самых близких. Кроме родителей и сестры это были "Мишка" (Вильгельмина) и Наум Славуцкие. "Мишку" загнали на Лубянку и дальше в 1935 году, в Москве оба поселились в пятидесятых. Известно: те, кто выжил в лагерях, крепко удивили тех, кто на свободе, своей жизненной силой. Такие адовы муки - и так молоды их глаза, чувства, память! Рассказы о лагерях и о "мирной" жизни до посадок - ничего более мощного не впечатляло наши мозги.

- А что ты удивляешься! - весело открывала "Мишка" тайну консерванта. - У нас на севере было так холодно, и такая хорошая голодная диета, и такая физкультура на свежем воздухе, что, спасибо великому Сталину, ни о какой старости не может быть речи! Какими ушли в тридцатые годы, такими и вернулись.
- Вроде в холодильнике вас сберегали?
- Вроде в холодильнике.

Особенно горячо откликались наши чудо-"отсиденты" на любые отзвуки прежних времен. Поэтому в разговоре о друге Театра на Таганке Н. Эрдмане произошла памятная заминка.
- Постой, какой Эрдман? Сын того Эрдмана? Мейерхольдовского? Или внук?
- Нет, он сам, Николай Робертович.
- Минуточку! Это полная чепуха! - уверенно накинулись на меня прямо из тридцатых годов. - Во-первых, его расстреляли до войны, а во-вторых, ты сошел с ума! Какой Эрдман! Ему же сто лет! Он же был с Есениным, с Маяковским, с Луначарским...
- Все правильно! И вы его завтра увидите с Любимовым на премьере!

Все правильно. Его законсервировали тридцатилетним, и таковым он остался навсегда. До тридцати лет он успел занять высокое место на московском Олимпе двадцатых годов, и талантом поэта-драматурга восхищались его великие соседи по искусству - и Булгаков, и Зощенко, и Мандельштам, и Эйзенштейн, не говоря уже о корифеях тогдашних МХАТа, ГосТИМа, Вахтанговского театра... А нам, любимовцам шестидесятых, "достался" сухощавый, подтянутый аристократ, молчаливый и отечески опекающий шалую команду своего друга Юрия. Его участия в становлении Таганки можно и не заметить, ибо оно мало отразилось в наших небрежных стенограммах худсоветов, а также в архиве радиоцеха. Авторское чтение "Самоубийцы" не удосужились записать; спасибо, сохранили фонограмму читки "Пугачева" с интермедиями Николая Робертовича и частушками Владимира Высоцкого... Тогда же, после наших благодарных оваций, прямо на сцене, между авторами произошел исторический и шутливый диалог.
Эрдман: - Володя, а как вы пишете ваши песни?
Высоцкий: - Я? На магнитофон. (Смех в зале.) А вы, Н. Р.?
Эрдман: - А я - на века!.. (Долго не смолкающий хохот актеров в зале, Высоцкого на сцене, да и самого автора репризы).
Смех Николая Робертовича - это движение плеч вверх-вниз и краткое искажение рисунка губ.

Речь Эрдмана - это особое заикание, приводящее слушателя в смущение и в восторг одновременно. Заиканию подвергались не какие-то определенные, мучительно дающиеся, а буквально все буквы, но! Они не прятались, не выскакивали болезненно, как бывает, они все до единой удлинялись в своем звучании с каким-то пневматическим придыханием. При этом лицо сохраняло мимический покой, и только глаза округлялись и подымали над собою брови.
"А йй-а-а - н-на век-хха!.."

Такое выражение имеют глаза детей в прекрасном возрасте "почемучек". Теперь мне кажется, что это заикание предохраняло его от многословия, избавляло от суетного быта, служило зашитой его автономии - быть самим собой (и большим ребенком в том числе).

Влияние Эрдмана на самые трудные, "колыбельные" времена Таганки было значительным. Мало кто поверил в преображение личности актера Любимова, лучезарного героя экрана и баловня вахтанговских стен, трудно было за нечаянной удачей дипломной работы разглядеть нешуточную перспективу режиссера-новатора... Эрдман сразу поверил в "нового Любимова", вопреки данным многолетнего общения и вопреки собственному скепсису. Великолепному, мефистофельскому скепсису. Он ходил на "Доброго человека из Сезуана" неоднократно, звал знакомых, рекомендовал коллегам и - что говорить! - самим фактом своих посещений повышал цену дебютанту в глазах столичной элиты 1963 года. Юрий Петрович впоследствии много раз отвечал на вопрос, как ему удалось создать Таганку, совершенно одинаково: "Все зависит от компании. У кого какая компания - таковы и результаты. У меня была хорррошая компания..." И, перечисляя славные имена, неизменно открывал список Эрдманом и Вольпиным.

Первой премьерой после перевода "Доброго человека…" из студии на сцену театра стал "Герой нашего времени". Пьесу по роману Эрдман писал специально для Любимова, и уже самим прологом предвосхитил будущую "навязчивую" идею - тему множества таганских работ… Государь император расхаживает вдоль фрунта придворных, давая свою печально известную аттестацию роману Михаила Лермонтова: "Я прочитал "Героя" и скажу... Поэт и власть. Свободное творчество и диктатура режима".

Спектакль принято считать неудачным, "первым блином". Наверное, для столь могучего прорыва и ряды наши были некрепки, да и сроки выпуска катастрофически малы. Поминая добром и пьесу, и атмосферу работы, и роли, и музыку, и танцы, мы в будущем так обшучивали "первый блин" перед зрителями наших вечеров: мол, здание Таганки древнее, мол, крыша текла и начальство предложило Любимову поставить к юбилею Лермонтова за пару месяцев "Героя" - мы, мол, вам за это ремонт сделаем; театр поспешил, и получилось так: какой ремонт, такой и спектакль - мол, крыша продолжает течь... Однако, сколько важных плюсов хранит наша первая премьера! Впервые сыграли классику, впервые в серьезных ролях появились Губенко и Кузнецова, Любшин и Эйбоженко, Соболев и Хмельницкий, Демидова и Щербаков, Смирнов и Джабраилов, Корнилова и Калягин... А Грушницкий - Золотухин и драгунский офицер - Высоцкий были просто большой удачей молодых актеров. Впервые соединились театральные фантазии Любимова - в свете, в ритмах, в музыке, в пластике; впервые проверила страсть к поэтическому слову в драматическом повествовании. Впервые заработал "световой занавес". И конечно, каждому из нас и всему таганскому зачину повезло оказаться в точке скрещения трех дорог - Лермонтова, Эрдмана и Любимова...

Странный казус случился на премьере. Мы в темноте заготовились на сцене, поднялся, глухо рокоча, световой занавес... Сейчас он застынет, и начнется сцена "На водах"... Но он не застыл, а снова опустился, рокоча, до нуля, и снова поднялся, и опять опустился. Мертвая тишина: задумчивая - в зрительном зале, обморочная - на сцене. Так, с технической накладки, и открылся наш "Герой". Но историческая реприза впереди... Мы сразу рычание неуемного занавеса сочли за дурной знак (актеры очень суеверны). Правда, когда спектакль завершился овациями, многие позабыли про начало. Но день-то был - 15 октября 1964 года! И уж совсем отдельным фактом помнится приход за кулисы, кажется, Юрия Карякина с тревожной новостью: сегодня сняли Хрущева... Вот отчего рычал наш занавес, никак не давая двигать историю дальше.

Влияние Николая Робертовича чувствовалось и на худсоветах, и на банкетах, и на важных собраниях, куда Любимов считал необходимым его приглашать. Видимо, стратегия и тактика воспитания актера "нового типа" часто обсуждались вне стен Таганки главными лицами "хоррошей компании", поэтому в памяти держатся случаи обращения Юрия Петровича к Эрдману как к… устыжающей инстанции. А на банкете "Героя" Николай Робертович и словом кратким порадовал, и еще запомнился... танцующим. Вдруг подошел к одной из дам, красавице Раечке, и очень ладно провальсировал, и к месту ее привел, и ручку поцеловал. А затем уже танцевал с Инной, женой своей, балериной Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко.

…Где-то через полгода круглосуточные труды наши по выпуску "Павших и живых" сложили вчерне спектакль о погибших поэтах в двух актах, часа на два с половиной. На самый первый прогон, противу обычных правил осторожности (вещь-то совсем сырая), Любимов позвал Эрдмана и Вольпина. Назавтра режиссер меняет рисунок представления, режет и кроит, при этом не тоскует, а бодр, энергичен, словно обрел благословение на победу. А ведь мог бы и потосковать: благодаря критике Эрдмана, спектакль сократился до одного отделения, до полутора часов ходу. Но способ суждений и "осуждений" не наносил урона самолюбию, а вызывал прилив энергии творца. Характер у Любимова нелегкий (кто из великих "грешил" сахарностью нрава?). Ох как часто друзья театра бывали отлучены - вовсе несправедливо - а честное замечание, негативное мнение, искреннее неудовольствие. Но на Эрдмана и Вольпина никогда не мог обидеться Любимов, хотя именно здесь ему пришлось услышать больше всего критических текстов. Но надо теперь разъединить обоих друзей.

Михаил Давыдович Вольпин был чрезвычайно близок Эрдману - и до ссылки, и в годы мытарств, и совместными трудами в "спасительном" для них эстрадном ансамбле НКВД, и во все дальнейшие годы работ и досуга. Но я отчетливо помню такую разницу в их взаимных обращениях, которая никак не принижала значения Михаила Давыдовича, но при прочих равных условиях говорила о... разнице в возрасте. Явно было, что Эрдман старше. А когда не стало Николая Робертовича, и я узнал, что они одного года рождения, Михаил Давыдович прокомментировал мое удивление: "Когда Николай написал "Мандат" и прочие вещи, было ясно, что он очень одарен как поэт и драматург, но когда я услышал "Самоубийцу", мне стало ясно, что это шедевр, что это гениально, и что я такого никогда не смогу сочинить, да и никто, наверное, не сможет; вот тебе и правильно показалось, потому что я по совести чувствовал его старшим...". Еще через два года, когда успех театра стал устойчивым и новая премьера собрала участников в Доме актера, по просьбе Любимова поднялся с бокалом Эрдман (сам бы он никогда не решился) и произнес короткое слово: "У вас опять успех, и в прошлый раз был успех. И я хочу пожелать вам одного хорошего провала. А потом - опять пускай будут успехи. Вот это я хочу пожелать на сегодняшний день". Как-то так прозвучала эта не совсем простая мысль, что ее вдруг все поняли и среагировали очень мудро и благодарно. Вообще мне кажется, что Н.Р. так говорил с людьми, что его всегда правильно понимали. Даже когда в словах было больше спрятано, чем звучало, - все равно его интонация, его затягивание согласных, его глаза и музыка речи внушали точно и безошибочно самое сокровенное - всем, включая и не очень умного или просто суетного обывателя.

К несчастью, этим летом погиб Михаил Давыдович Вольпин, и я уже не смогу с ним поспорить. Вольпин всегда уверенно отрицал всякое подобие несчастности, жертвоподобия Николая Робертовича - и в ссылке, и после того. Да, у него больше пьесы не писались. То есть, не написалась ни одна. Да, его сильно задело время репрессий. Но он никогда не был слабым, страдающим, прибитым и т.д. Николай, говорил Вольпин, великолепно справлялся во все времена и на всех поселениях со своими привычками. И с коньячком, и с дамочками, и с картами, и с бегами.

Разумеется, это редкостное, интереснейшее свидетельство. Но объясняя другу Эрдмана наши (и мои, в частности) впечатления, мне кажется, я бы нашел понимание и в пункте моего несогласия. Вот что всегда казалось при близком общении и только теперь сформулировалось: что стиль поведения, и привычки, и какое-то, по мнению друзей, легкомыслие поэта вполне уживалось с особой интонацией его глаз. Глаза Николая Робертовича сообщали то, что он, может быть, никому ни разу не сказал. А сказал его товарищ и по цеху, и по печали - Михаил Булгаков, словами своего Мастера:
"Меня сломали. Мне скучно, и я хочу в подвал".

Об этом молчали его плотно сжатые губы, об этом говорил взгляд, устремленный на собеседника, и дома в Москве, на улице Чайковского, и в Пахре, на даче номер 21. (Объясняя, как добраться к нему в писательский поселок, цифру дачи он обязательно называл термином игрока - "д-дом н-номер очк-хо!").

Особенно явственно цитата из "Мастера и Маргариты" совпадала с выражением его глаз в последний год. Так что из сегодняшнего дня видится четко: этого человека ничто не удерживало на земле, ибо жизнь была лишь соединением мучений - и болезни, и памяти, и от запретности любезных плодов, и от сознания безысходности в будущем... Только то, что происходило с другими, интерес к чужим (близким) судьбам - удерживало, а к себе - нет...

…В 1966 году Любимов довольно буднично сообщает Высоцкому и мне: в такой-то вечер вас ждет к себе на ужин Николай Робертович, хочет послушать, что вы сочиняете... Это было более чем ответственно, это было праздником для нас. В тот вечер на улице Чайковского кроме Володи с гитарой и меня с тетрадками, на квартире Эрдмана были и М. Д. Вольпин, и друг Таганки доктор Л. О. Бадалян, лечивший Марию Алексеевну, маму Инны. Любимов не смог прийти, хоть и жил в соседнем подъезде: захворал. Я читал рассказы, Эрдман и Вольпин их комментировали, взвешивая на весах своего опыта. Вернее сказать, сравнивали мои попытки с литературными традициями двадцатых годов. Высоцкий очень помогал моему чтению своей смешливой реактивностью. Эрдман и Вольпин так разговаривали, как будто в моих рассказах не было недостатков; то есть они, конечно, есть, но им интереснее говорить о хороших признаках. Говорили так, как будто я уже выходил десятками книжек. Но я-то знал, что не выходил, да и не выйду с моими "вольностями" поэтому в короткие миги их речей во мне счастливо мурлыкал котенок честолюбия. Один раз оба друга поспорили, и Эрдман защитил прочитанное мною от предложения сократить.
- Он с-сам вс-се зна-нает, к-хак л-лучше сдь-хелать: в-возьмь-ййот и удлин-нит - и увидишь, что ст-ало вс-се к-хак н-надо...

Примерно таким образом защитил. А из цикла "Матеморфозы" особенно одобрил рассказ "Извлечение корня". По тогдашнему счету, я решил, что одобренное - значит, наиболее запретное к печати. Но Николай Робертович сделал такой вывод:
И, мн-не к-хажется, вас начн-ут печ-х-хатать с этого вот расск-хазика...

Кстати, через одиннадцать лет на 16-ю полосу "Литгазеты" приняли два рассказа из этого цикла, в том числе этот, "обещанный" Эрдманом...

Высоцкого слушали долго, с явным нарастанием удивления и радости. Песни первого периода - знаменитую стилизацию лагерного и дворового фольклора - принимали с особым удовольствием. Помню, Володя "бисировал" по просьбе хозяина дома: "Открою кодекс на любой странице - и не могу, читаю до конца..." Видимо, Николай Эрдман был первым из поэтов, кто принял Высоцкого безоговорочно - как равного себе.

За ужином состоялся совместный рассказ друзей о двадцатых годах, о Маяковском и Мейерхольде, о ссылке в Калинине и Вышнем Волочке, о Саратове и МХАТе, об отправке их оттуда: из небытия имени НКВД в царство эстрады, друзей, столичной службы по имени... "ансамбль НКВД". В стране чудес умирающего Эрдмана в разгар войны вернули к жизни его известные коллеги по военному ансамблю - Д. Шостакович, С. Юткевич, З. Дунаевский, М. Тарханов, А. Дикий, Ю. Любимов... И его, и Михаила Вольпина. Тогда же за ужином мы впервые услыхали пересказ эрдмановской репризы... Они заходят впервые в общежитие ансамбля, на них - только что выданные шинели, и изможденный, высохший Эрдман, увидев себя в огромном антикварном зеркале, сообщает другу:
- М-миша, к-хажется, за мн-ой опять пришли...

В следующем году на этой же квартире я читал первый вариант композиции по Маяковскому для спектакля "Послушайте!". Любимов сидел рядом. Вчера у него в кабинете было одобрено тремя-четырьмя актерами все, что я любовно соткал из ранних вещей поэта.

Эрдман, Вольпин и Александр Моисеевич Марьямов слушали недолго. Прервали меня. Может быть, это был единственный случай на моей памяти, когда Эрдман казался выведенным из равновесия. Он не только поддержал критику своих друзей, он очень разгорячился, испугавшись, видимо, за ложность, неправильность моего пути.

Нельзя так соединять стихи со стихами, нельзя однородное по стилю слиговывать, ведь тем самым разрушаются границы поэм, весь порядок частей: начало, движение, финал - какой за этим труд! Это авторская воля, а вы ее так гладко нарушили, что я и не заметил, где оборвалось "Облако", где пошло из "Флейты", а где другие стихи... и получилось, что "чем глаже, тем гаже"; надо по-другому, вот ведь хорошо стало там, где мы вас прервали, - что-то из диспутов, его прямая речь... здесь похоже на пьесу...

Суровость речи Эрдмана объяснялась редким волнением. И за театр, и за Маяковского, и вообще за поэзию, за авторские права. И опять повторю: оттого, что он умел быть ясным в мотивах своей запальчивости, обидное в его словах не обижало, не задевало самолюбия, оно разожгло охоту переделать, пробовать, искать. Если кто и обидел, то это Любимов, ибо он так яро поддержал старшего друга, будто бы вчера днем отсутствовал в своем кабинете, в час моего... гм, торжества. Но Любимова не интересовали эти вычисления, его интересовал театр, дело, успех. Вчера ему пригрезилась удача, сегодня новое детище обернулось подделкой, ошибкой, чепухой... Значит сегодня я - гад, больше никто. А вчера... мало ли что вчера...

Через пару месяцев, пройдя сложный путь к новому варианту, родился сценарий к спектаклю "Послушайте!". И был вечер, вернее, ночь на Таганке, в кабинете главного режиссера, когда я читал этот вариант. Справа от меня - Юрий Петрович с кипой чистых листов бумаги и тревогой ожидания на лице. Напротив - Эрдман, а вокруг, по периметру стен кабинета, - боевой штаб, друзья, худсовет, или как нас всегда пугал их присутствием Любимов: "умнейшие люди страны". В начале всех взбодрил философ Валентин Толстых. Он раскрыл объемный свой портфель, доверху набитый вяленой воблой - "только что из Астрахани, вкусноты необыкновенной! И пусть Николай Робертович, как старший маэстро, каждому, кто сотворит удачную мысль, вручает воблу как приз". Любители Маяковского сразу поняли, что это реализация метафоры поэта - "вобла воображения"... Много потом было сказано, много сделано, еще больше переделано для будущего спектакля - и самим постановщиком, и каждым из его друзей, но первый плод с "древа признания" незабываем. Я распаренно читаю композицию, через два часа ставлю точку и... томительная пауза нарушается рукой Эрдмана. На страницы моей рукописи летит первая вобла. Вздох присутствующих - и юмор жеста Н.Р. как бы пришпорил дальнейшее движение речей... А через год, в день генеральной репетиции, когда на обсуждении увиденного были и слезы, и радость, и благодарность первых, драгоценных зрителей, а среди них - и близких друзей Маяковского, где-то к концу митинга вышел к столу Любимова Николай Робертович и четко, кратко, необыкновенно грустно сообщил сотням заинтересованных лиц: "Этот спектакль - самый лучший венок к памятнику Маяковского".

                                                                                                                                                                Далее...

из книги "Н.Эрдман. Пьесы. Интермедии. Документы. Воспоминания современников".-М.: Искусство, 1990.



Error. Page cannot be displayed. Please contact your service provider for more details. (8)


Все материалы, представленные на сайте, взяты из публичных источников. Все права сохранены за авторами материалов.
Сайт не претендует на звание официального и является фан-сайтом артиста.
Вниманию веб-мастеров: охотно обменяемся ссылками с сайтами подобной тематики. С предложениями обращайтесь к администратору сайта по аське 30822468.